Hono cho
Нет ничего утомительнее, чем присутствовать при том, как человек демонстрирует свой ум. В особенности если ума нет. Эрих Мария Ремарк
Выполнен на Фандомную Битву-2014 для команды fandom Abe-no Seimei 2014

Название: Запах
Переводчик: Hono cho
Бета: Azfirel
Иллюстратор: Northern Fox
Оригинал: glitterburn,"Scent", разрешение получено
Ссылка на оригинал: тут
Размер: макси, 43 651 слов по оригиналу
Пейринг/Персонажи: Минамото-но Хиромаса/Абэ-но Сэймэй
Категория: слэш
Жанр: романс, мистика
Рейтинг: NC-17
Краткое содержание: Хиромаса приглашен на императорское состязание по смешиванию благовоний, и мечтает создать совершенный аромат, который выиграет первый приз. Невольно он прибегает к помощи демона.
Примечание от автора: В соответствии с мангой Сэймэй живет внутри города. В фильме «Оммёдзи II» Генкаку говорит, что Сэймэй живет вне города. Второй вариант больше подходит этой истории, создавая элемент двойственности, знаковости момента, переходного этапа, поэтому я последовала канону фильма и разместила дом Сэймэя вне городских стен.
Примечание от переводчика: *Кинугину-но ута – «песня разъединенных одежд». После проведенной вместе ночи мужчине полагалось утром послать возлюбленной письмо в стихах. Причем, чем раньше, тем лучше. Отсутствие послания считалось ужасным оскорблением и четким знаком, что серьезной он эту связь не считает. Содержимое послания могло серьезно повлиять на дальнейшее развитие отношений. Оно обязательно должно было содержать слово "кои" – "любовь". Помимо этого, традиция предписывала сравнивать в письме свои чувства до и после совместной ночи, подчеркивая, что теперь они стали намного сильнее.




Глава 11


Десятый месяц, Двадцать седьмой день

Хиромаса проснулся оттого, что дневной свет струился через распахнутую дверь лачуги. Сбитый с толку, моргая, он заворочался в меху. В дверях появился Сэймэй с казаном в руках и улыбнулся.

Хиромаса смущенно сел и пригладил растрепанные волосы. С того дня, когда они купались в горячих источниках, он всегда оставался в постели рядом с Сэймэем, пока тот не проснется. Хиромаса был человеком, предпочитающим привычное течение вещей, поэтому ему показалось неправильным, что Сэймэй проснулся раньше него и даже успел одеться – тем более, что оделся он в белый каригину поверх нижних кимоно из охрового, похожего на цвет палой листвы, и темно-фиолетового шелков.

Хиромаса нахмурился. Каригину выглядел, как в день их приезда сюда. Никаких оторванных рукавов, никаких пятен грязи, крови животных, мха или спермы. Казалось, будто Сэймэй только что достал его чистым и свежим из одежного короба утром у себя дома. И нижние шелка… Хиромаса не припоминал, чтобы именно эти цвета были среди той одежды, что Сэймэй привез с собой в лес.


Хиромаса напомнил себе, что ему давно пора перестать удивляться всему, что делает или говорит Сэймэй. Но он все равно постоянно удивлялся.

– Сэймэй… что происходит?

– Наступил сороковой день. Скоро за нами приедет воловья повозка.

Хиромаса уставился на Сэймэя, который принялся беспорядочно сваливать в казан всю их немногочисленную утварь, и отчего-то почувствовал разочарование.

– Уже? Но… Нам ведь не обязательно возвращаться прямо на сороковой день, разве нет?

Сэймэй наклонился и потянулся к волчьим шкурам, намекая таким образом Хиромасе, что тому пора бы подняться.

– Состязание по смешиванию благовоний, которое устраивает дайнагон, будет уже завтра.

– Его устраивает Императрица, – Хиромаса откинул шкуру, в которую кутался, и дыхание его перехватило от прикосновения холодного утреннего воздуха к обнаженной груди. – Состязание устраивает Императрица, а не дайнагон. Ты никогда не слушаешь, что я говорю.

Сэймэй не ответил – судя по всему, потерялся в созерцании тела Хиромасы. Все еще смущаясь от настолько откровенного любования собой, Хиромаса собрал одежду и прижал ее к груди.

– Сэймэй!

– Ты что-то сказал? – Сэймэй поднял голову, глаза его искрились озорством.

Хиромаса зарычал на него.

Они принесли с собой мало вещей, а собирали в обратную дорогу и того меньше. Два напольных кувшина казались бездонными – саке хватило на все сорок дней. Хиромаса помнил, что еще вчера вечером в них было вино, а сегодня утром, когда Сэймэй разбил их о мерзлую землю, оттуда не вытекло ни капли.

Они съели все овощи и рис. Сэймэй упаковал две винные чашечки вместе с пучком ярких пестрых перьев из фазаньего хвоста. Хиромаса потерял три стрелы во время охоты, но зато в качестве трофея заполучил роскошные оленьи рога.

Олень был совсем молодой, возможно, всего лишь первогодок. Хиромаса помнил тот азарт, который он испытал во время охоты на него, и свое изумление, когда сумел подобраться совсем близко. Сэймэй шептал ему на ухо советы, как лучше убить животное, но натянул тетиву и выпустил стрелу именно он.

Хиромаса поднял рога и с удовольствием взвесил их в руках. Они были бархатистыми, шероховатыми, как сухой мох на камне. Ему стало любопытно, что бы сказали его дамы и матушка, если бы он оставил их себе на память. Убивать животное даже ради пищи было большим грехом. Безо всяких сомнений, женщины стали бы читать над ним сутры и заставлять искупить вину, но Хиромаса совершенно не чувствовал себя виноватым.

Он все-таки положил рога в казан и обошел поляну в последний раз. Лес, такой пугающий поначалу, был теперь знакомым и дружелюбным. Даже скованный зимой, он казался домом больше, чем его поместье в Хэйан-кё или апартаменты при дворце.

Сэймэй в ожидании стоял над коробом и казаном. Он ни слова не сказал, когда Хиромаса достал флейту и заиграл последнюю прощальную мелодию.

Они вышли из леса, унося на себе запах влажной глины и мерзлой сосны. Уже привыкший жить в окружении деревьев, Хиромаса поразился открывшемуся простору долины, ведущей к дороге. Потрескавшаяся красноватая земля теперь была покрыта замерзшими стеблями травы, а по недавно иссохшему руслу снова журчал грязный ручеек. Сэймэй перешел его вброд, смеясь над тем, что промочил ноги в ледяной воде, и шлейф его каригину промок и выпачкался в грязи, пока он дошел до дороги.

Хиромаса ручеек перепрыгнул. На другой стороне он остановился и оглянулся на лес. Тот выглядел серым и далеким и больше не казался ни интересным, ни пугающим. Это расстроило Хиромасу. Он вздрогнул и поспешил за Сэймэем, решив с этого момента смотреть только вперед и больше не оглядываться.

Повозка, запряженная белым волом, уже ждала их. Хиромаса ускорил шаги.

– Как мы узнаем, изменился наш запах или нет?

Сэймэй продолжал идти так же неспешно.

– Он должен был измениться.

Хиромаса подождал, пока Сэймэй догонит его.

– Ты говорил мне, что человеку трудно распознать свой собственный запах. Даже если наши запахи и изменились, то мы уже привыкли к ним за все это время. Так как же мы узнаем?

– Просто поверь мне, – улыбнулся Сэймэй.

Они вышли на дорогу против ветра относительно повозки. Сэймэй перехватил казан другой рукой и медленно направился к волу. Животное подняло голову от мерзлой травы, которую пыталось щипать, и посмотрело на них.

– Это потому что ты наполовину лиса, да? – продолжал упорствовать Хиромаса. – Ты улавливаешь запахи лучше, чем люди.

– Хиромаса, – вздохнул Сэймэй.

– Если нет, как же ты тогда узнал?

– Смотри.

Он опустил казан на землю и приблизился к волу. Тот выпучил глаза так, что стали видны белки, и набычился, ноздри затрепетали, он протяжно замычал, и в его голосе слышалась явная паника. Вол зычно фыркнул, вздымая пыль на дороге, и попятился, но постромки и оглобли, упершиеся в повозку, помешали ему.

– Он испугался. Почему он нас боится? – поспешил Хиромаса вперед.

– Потому что он нас не узнал, – Сэймэй схватил вола за упряжь и потянул вниз голову животного. Он что-то прошептал волу на ухо, успокаивая его. Вол засопел, толкая Сэймэя мокрым носом в грудь и шею, а потом кивнул удовлетворенно и взмахнул хвостом.

Сэймэй обернулся к Хиромасе с довольной, хитрой улыбкой.

– До того, как мы вошли в лес, я попросил вола запомнить наши запахи. Животные куда лучше распознают их, чем люди. То, что он не узнал нас и почувствовал панику и недоверие, и есть прямое доказательство того, что наши запахи изменились.

Он ласково похлопал вола по носу.

– Для нашего дела было бы достаточно даже незначительного изменения. Но то, как вол повел себя, говорит о том, что это гораздо больше, чем незначительное изменение. Так что я могу с уверенностью сказать – наш маленький эксперимент удался.

– Маленький эксперимент. Да, – вздохнул Хиромаса, взгромоздил короб на задок повозки и вернулся за казаном.

К тому времени, как он взобрался в повозку, Сэймэй разложил душистые подушки и уже возлежал на них, помахивая раскрытым веером, скрывавшим нижнюю половину лица.

Вид веера заставил Хиромасу замереть. Он не помнил, чтобы Сэймэй пользовался им в лесу. Если быть точным, он был уверен, что веера вообще при нем все это время не было.

Хиромаса уселся и расправил складки своей грязной и местами продранной парчи. Он был уверен, что выглядит, как бродяга. Скорее всего, даже собственные слуги не узнают его, когда он вернется домой. Хиромаса бросил взгляд на ослепительно-белый каригину Сэймэя и обнаружил, что даже грязь из ручья – и та исчезла. Это раздражало, и он вздохнул.

Сэймэй убрал веер от лица, наполовину закрыв его, прижал к щеке и принялся рассматривать Хиромасу настороженным взглядом.

– Сегодня ты, кажется, удивлен.

– Да.

Выражение лица Сэймэя смягчилось.

– Чем же?

Хиромаса пожал плечами.

– Я полагаю… – он замолчал, боясь своих слов. В лесу он свободно мог говорить о чем угодно. Здесь, в замкнутом пространстве воловьей повозки, казалось, что строгие рамки их другой жизни – их настоящей жизни – смыкаются вокруг него.

– За эти несколько прошедших недель я почти забыл, что ты есть, кто ты есть, – Хиромаса подался вперед, заглядывая Сэймэю в глаза. – Абэ-но Сэймэй, мастер Инь-Ян. Сын кицунэ. Чудак и оригинал, который не подчиняется ведомству Предсказаний. Придворный, которому нет дела до рангов или общественных условностей. Я забыл обо всем этом, я смотрел на тебя, как на просто мужчину. Как на моего любовника.

Сэймэй опустил взгляд, побледнев и не сказав ни слова в ответ.

– Я забыл о магии и демонах, забыл о том, что я Хранитель Столицы. Там все было по-другому. Мы были просто… мы. Вместе. И мы были счастливы. А теперь мы возвращаемся назад. И… Я не знаю почему, но я боюсь, – Хиромаса поднял руки в беспомощном жесте. – Разве это глупо – хотеть защитить что-то драгоценное?

– Возможно, – Сэймэй закрыл веер и принялся рассматривать, как складки бумаги укладываются одна на другую. – Все вещи имеют свойство изменяться. Такова природа жизни.

– Но я не хочу этого! – слова вырвались сами собой, Хиромаса протянул руку через разделявшее их расстояние и схватил Сэймэя за рукав. – Я хочу… Я хочу…

Сэймэй отцепил пальцы Хиромасы и отстранился назад.

– Ты из тех людей, что не могут оставаться отшельниками в лесу. Ты делал это из чувства долга, чтобы спасти столицу.

– Я сделал это потому, что ты попросил меня об этом.

– Насколько я помню, я не просил, я просто велел тебе это сделать, – Сэймэй слегка улыбнулся. – Ты же не будешь всегда делать то, что я тебе скажу.

– Я не твой сикигами. Ты не можешь приказывать мне, – выдохнул Хиромаса.

И снова улыбка.

– Сэймэй! – гнев вспыхнул в нем. Он понял, что Сэймэй намеревается сейчас сделать, и Хиромаса не мог ему этого позволить. Не тогда, когда теперь у них обоих было так много того, что можно потерять.

– Не будь таким жестоким. Не уходи от меня только лишь потому, что мы возвращаемся в столицу. Не показывай мне своего дежурного придворного лица. Я все равно буду хотеть тебя. Между нами ничего не изменится.

– При дворе слишком много привлекательных вещей для молодого мужчины, – Сэймэй резко раскрыл свой веер и быстро спрятал за ним промелькнувшую вспышку в глазах. – Я не буду ни о чем тебя просить.

– Ну почему ты такой упрямый?!

Хиромаса уселся обратно на свои подушки и раздраженно скрестил на груди руки, не желая больше смотреть на Сэймэя. В наступившей тишине его обоняния коснулся знакомый до боли аромат лаванды и поздних осенних роз. С гневным криком он выдернул из-под себя подушку и вышвырнул ее из повозки.

Сэймэй спрятался за веером, и плечи его затряслись.

Хиромаса сердито уставился на него.

– Это не смешно, Сэймэй! Все это совсем не смешно!

Опять между ними повисла тишина, на этот раз надолго. Она растягивалась, обволакивая их обоих. Хиромаса возился и ерзал в подушках, чувствуя все возрастающее напряжение, но не желал первым нарушить его. Он внимал тяжелой поступи вола и поскрипыванию колес. Занавеси развевались, когда повозка подпрыгивала на кочках. Каждое движение, каждый звук – снова и снова, методично, мерно – действовали Хиромасе на нервы.

Сэймэй казался безразличным ко всему. Он улегся, удобно свернувшись на своей половине, медленно помахивая веером и уставив взгляд деревянное днище повозки.

Хиромаса снова заерзал. Сэймэю всегда удавалось выглядеть таким спокойным… Хиромасе пришла в голову мысль о лисе в папоротниках, скрытной и хитрой, терпеливо выжидающей удачного момента, чтобы напасть и убить. Он нахмурился. Возможно, он запутался. Обычно так охотились кошки. А лисы? Его мысли повернули в другую сторону, когда он прослеживал взглядом линии тела Сэймэя, скрытого одеждами. Ему вспомнилось, как Сэймэй всегда подставлял горло или загривок – как животное в момент возбуждения.

Как лиса.

Его потрясло осознание того, насколько сильно он возбудился от одних только этих мыслей. Хиромаса слышал запах своего желания. На другой стороне повозки Сэймэй сел и взглянул на него. Хиромаса вздохнул. У него хватило выдержки, чтобы не заняться любовью в повозке. Такое поведение было бы неприличным и безответственным – при столь дурных дорожных условиях, без сомнения, это было бы неудобно и даже болезненно.

Он кашлянул и заставил себя произнести:

– Я поймал себя на том, что все это время думал о запахах. Даже сейчас – запах вола, пыли, полей, твой запах…

Сэймэй поднял веер и повернул его, ловя солнечные зайчики.

– Ты забудешь со временем. Понемногу это перестанет казаться настолько важным.

– А что, если не забуду?

– Забудешь, – улыбнулся Сэймэй.

Его уверенность была утешением, которого Хиромаса не желал.

– Но ты ведь не забудешь.

– Нет. Но лишь потому, что мастера Инь-Ян ничего не забывают. Мы должны помнить все.

– Даже если эти воспоминания причиняют боль?

Сэймэй с треском закрыл веер.

– Боль заставляет нас помнить о том, что мы живы. Она напоминает нам о наших ошибках.

Хиромаса рванулся к нему, расшвыривая подушки, попавшиеся на пути. Он схватил Сэймэя, прижимая к себе, и опустил голову, губы его скользнули по щеке Сэймэя. Он вдохнул его запах.

– Но это – не ошибка. Я люблю тебя.


Сэймэй стукнул его веером по груди.

– Ты должен отпустить меня.

– Нет.

– Ах, – вздохнул Сэймэй. – Ну почему ты такой упрямый?

Хиромаса усмехнулся. Он коснулся пальцем подбородка Сэймэя и запрокинул его лицо. Их взгляды встретились, и тогда Сэймэй закрыл глаза. Его рот был мягким, зовущим. Хиромаса поцеловал его. И даже если за время проживания в лесу он ничему особо не научился, то, по крайней мере, теперь прекрасно знал, как нужно целоваться, как заставить Сэймэя сдаться и сделать его совершенно беспомощным. Это было опасной властью – проникнуть в слабости мастера Инь-Ян, но Хиромаса воспринимал это знание как драгоценность, как знак доверия Сэймэя.

Повозка прогрохотала через городские ворота. Сгорая от желания, Хиромаса отстранился от Сэймэя, услышав первые знакомые звуки, окружившие их. Торговцы на рынке зазывали покупателей, нахваливая свой товар, звонил храмовый колокол, лаяла собака.

Сэймэй вздрогнул от собачьего лая.

– Сэймэй… – взглянул на него Хиромаса.

– Скоро ты будешь дома, – Сэймэй сел, выпрямившись и поправив свою лакированную шапку, раздвинул занавеси и посмотрел на оживленную улицу. Хиромаса следил за игрой света на изгибах и тонких линиях лица Сэймэя, и тот, будто чувствуя столь пристальное внимание, сказал:

– Вот твой дом.

Он откинулся назад и небрежно уронил занавеси.

Воловья повозка остановилась. Хиромаса посмотрел на Сэймэя и услышал, как выбегают его слуги, чтобы приветствовать господина, но не сделал ни одного движения к задку повозки.

Сэймэй опустил взгляд.

– Хиромаса. Мы должны сейчас попрощаться.

– Подожди, – Хиромасе вдруг пришла в голову одна идея. Он выбрался из повозки, вернулся к окну и схватился за занавеси. – Подожди меня, Сэймэй. Я поеду с тобой.

Хиромаса, не задержавшись, чтобы выслушать ответ Сэймэя, помчался в дом, не обращая внимания на испуганные крики слуг. Они запричитали по поводу его долгой отлучки и над ужасным состоянием его одежд, но Хиромаса, не слушая, направился прямиком в свою комнату, где куча писем дожидалась его ответа. Хиромаса замер в изумлении от количества посланий, заваливших весь его письменный стол. Бумага всех оттенков, сложенная и обвязанная лентами и цветами – он навскидку насчитал двадцать шесть записок прежде, чем заметил небольшой деревянный ларец на полу под столиком.

Он поднял его, почти не слушая слуг, сообщающих о неопрятной слепой женщине, которую сопровождал мальчишка-оборванец, принесших накануне ларец. Хиромаса открыл крышку и уставился на серовато-коричневый шарик благовония, лежавшего на куске дешевой бумаги.

Осторожно взяв шарик, он понюхал его. Запах Сэймэя окружил его, полный и совершенный, который ни с чем нельзя было спутать. Хиромаса охнул и отшатнулся, прижимая ларчик к груди. Носик сделала это. Она воссоздала запах Сэймэя.

Он снова понюхал благовоние, на этот раз закрыв глаза и сосредоточившись на оттенках аромата. Вот теперь он распознал разницу между тем, как пах Сэймэй сейчас, после их долгого отшельничества, и искусственно созданным запахом. Он воскликнул почти в благоговении – он верил Сэймэю, когда тот утверждал, что их запахи изменились, но это было еще одним бесспорным доказательством.

В полнейшем возбуждении он положил благовоние обратно в ларчик, сгреб в охапку письма со столика и вылетел на энгаву. Слуги спешили за ним следом, умоляя зайти внутрь, отдохнуть, вкусить пищи с дороги, отмыться, побриться, сменить одежду, в конце концов, прежде чем опять наносить кому-то визиты. Хиромаса не обращал на них внимания, на бегу рассыпая письма, как дерево теряет свои листья по осени, и опомнился только тогда, когда слуги начали пихать ему в руки потерянные послания.

– Я не останусь, – закричал он. – Я собираюсь…

Он остановился, запнувшись и растеряв все слова, когда обнаружил, что воловья повозка удаляется от него. Его руки опустились, и веером рассыпались у ног.

– Сэймэй?

Слуги окружили его, подбирая письма с земли, и мягко, но настойчиво потащили в дом. Хиромаса растолкал прислугу и закричал:

– Сэймэй!

Воловья повозка, не сбавляя скорости, катилась дальше. Более того, казалось, она поехала еще быстрее.

– Ох, Сэймэй…

Хиромаса знал, что его друг всегда слышал его бормотание, когда он проходил по мосту Итидзё Модори. Может быть, тот слышит его и сейчас? Хиромаса очень на это надеялся.

– Сэймэй, – снова позвал он, но на этот раз очень тихо. – Я же сказал тебе, что теперь между нами все иначе. Почему ты не веришь мне?

Глава 12


На следующий вечер Хиромаса облачился в парадную одежду для состязания благовоний, устраиваемого Императрицей, уделив пристальное внимание каждой детали и мелочи. Для него все еще было странным пользоваться таким богатым выбором стилей и расцветок ткани. Он выбрал зимние оттенки – сливово-розовый и хвойный нижние шелка под черное верхнее платье из узорчатой парчи. Прежде чем надеть новую придворную шапку, слуга причесал ему волосы. Они уже сильно отросли, но подрезать их до приемлемой для его ранга длины пока не было возможности – очередной благоприятный день для стрижки еще не наступил.

Прикосновения гребня, разделявшие пряди, вызвали слабый аромат костра и сосны, впитавшийся в волосы. Хиромасе захотелось схватить волосы, поднести к лицу, сжать их и вдохнуть, чтобы вспомнить. Вместо этого он велел слуге умастить их маслом и собрать в тугой пучок.

Его вассалы сопроводили воловью повозку до самого дворца. Хиромаса прошел через длинные галереи к саду, где должно было состояться состязание. Группа господ поприветствовала его и, пристроившись рядом, с трудом попадая в темп его шагов, забросала колкими вопросами по поводу его недавнего путешествия.

– Его Сиятельство дайнагон скучал по вас, – сказал один придворный. – И Его Величество несколько раз спрашивали, когда же вы вернетесь ко двору. Кажется, он запамятовал, куда вы отправились, и поскольку вы не сообщили направления или времени возвращения, Его Величество были весьма обеспокоены.

– Я посещал летнюю усадьбу господина Сэймэя.

– Эта ветвь клана Абэ не имеет летних усадеб, – сказал другой придворный. – К слову сказать, я слышал, что вы собирались посетить святилище.

Хиромаса покраснел. Сэймэй был прав – из него никудышный лжец. Он с трудом подавил желание спрятаться за веером или прикрыть лицо рукавом.

– Я так и сделал. Я посетил святилище по пути к усадьбе господина Сэймэя.

Придворные обменялись многозначительными взглядами, приподняв брови и улыбаясь друг другу. Было совершенно ясно, что они ему нисколько не поверили.

– Некая дама будет, несомненно, рада вашему возвращению, – произнес третий придворный, и его взгляд был таким же скользким, как и его слова. – Я слышал, она тяжело переносила разлуку с вами, несмотря на то, что принимала господина Котоку в постели почти сразу же после вашего отъезда.

Придворный сделал паузу для усиления эффекта и картинно пожал плечами:

– Ах! Женщины столь ветреные создания, им незнакома верность. Поэтому имеет смысл найти себе другое существо для удовлетворения своих желаний. Я слышал, лисы удивительно верные животные…

Хиромаса резко остановился. Едва сдерживая вспыхнувший гнев, он холодно произнес:

– Что вы знаете о верности? Что вы вообще знаете о лисах, раз уж на то пошло?

– Они кричат по ночам, – ответил третий придворный. Все трое господ с хлопками раскрыли свои веера, заговорщицки придвинувшись лбами друг к другу, и захихикали.

Хиромаса уставился на них, не в силах найти слов, чтобы защитить Сэймэя. Собственная беспомощность привела его в ярость, и он положил ладонь на рукоять меча.

Прежде чем придворные почуяли исходящую от Хиромасы угрозу, из-за угла галереи появился Сэймэй. С отчужденным выражением лица он холодно предупредил:

– Будьте осторожны, господа. Лисы не только кричат. Они еще пребольно кусаются.

Придворные притихли и оробели. Стоило Сэймэю поднять правую руку, они, запинаясь, пробормотали извинения и трусливо сбежали в том направлении, откуда пришли.

Хиромаса выдохнул. Он все еще сжимал рукоять меча, но теперь больше от стыда, нежели от гнева. Он взглянул на Сэймэя, поправлявшего рукава своего придворного одеяния из белого узорного шелка. Нижние шелка представляли собой сочетание огненно-оранжевого, белого и сливового – именно это сочетание никогда не нравилось Хиромасе. Он вдруг задумался, а не по этой ли причине Сэймэй выбрал эту одежду, но тут же отбросил эти мысли как смехотворные.

– Вечер будет долгим, – вздохнул Сэймэй.

– Состязания благовоний довольно утомительное занятие, – согласился Хиромаса. – Я уже несколько лет не принимал в них участия. Помнится, в последний раз я даже заснул еще до того, как представили третий аромат. Это было…

Он запнулся, когда Сэймэй внезапно шагнул к нему. Синяки от поцелуев сошли с его шеи, полукружья укусов были почти неразличимы. Хиромаса уставился на его бледную нежную кожу над приглушенными цветами шелка и почувствовал укол отторжения.

Сэймэй встретил его нервный взгляд:

– На мне все быстро заживает.

– Да, конечно, – отвел глаза Хиромаса.

– Ты бы предпочел, чтобы я носил эти метки в знак того, что ты владеешь мною?

– Да, – вырвалось у Хиромасы, но он тут же опомнился. – Нет. Это было бы неприемлемо. Они и так уже отзываются о тебе с насмешками.

– Они невежественны и боятся непривычных вещей, – Сэймэй достал из своего одеяния нечто, обернутое в бледно-голубую китайскую бумагу, развязал и развернул. – Они насмехались бы и над этим тоже, если бы ты поведал им, что это и на что оно способно.

Почерневший и потрескавшийся шарик благовония покоился на его ладони. Хиромаса отпрянул.

– Благовоние призыва духов? Но Сэймэй! Разве не опасно было приносить его сюда?

– Но риск того стоит, – Сэймэй улыбнулся, разглаживая бумагу вокруг обожженного благовония. Крошки серого пепла прилипли к подушечкам его пальцев.

– Если окажется, что я ошибся насчет намерений Носик, возможно, этот аромат получится использовать в качестве отвлекающего маневра, – Сэймэй бросил шарик Хиромасе. – Ты возьмешь его.

– Я?! – рефлекторно поймал шарик Хиромаса. Прекрасно осознавая ту страшную мощную силу, что таилась в маленьком шарике, он испуганно перебрасывал его с ладони на ладонь, как горячий уголек, не в силах заставить себя сжать его, боясь, как бы чего не случилось. Когда Сэймэй мягко рассмеялся, Хиромаса, ворча, спрятал благовоние вызова духов во внутренних складках своих одежд.

Позади послышались голоса, ведущие оживленный разговор. Сэймэй склонил голову, давая Хиромасе понять, что им нужно идти, и они вместе обогнули угол галереи, пересекли широкую площадь перед дворцом и вошли в сад.

Путь к павильону, открытому со всех сторон ночному воздуху, освещали зажженные факелы. Для защиты высочайших особ от дурных воздействий, а больше от обычного холода, были расставлены ширмы. Император, скрывшись за занавесом, хранил молчание, но Императрица стояла снаружи, раздавая указания своим дамам и паре господ, сновавшим туда-сюда вдоль берегов ручья.

Фую-но Цуки была среди них, она доставала керамический сосуд из недавно выкопанной ямки. Хиромаса смотрел, как она стряхивает рыхлую землю с него и с гордостью открывает крышку. Ее лицо осветилось волнением, когда она взглянула на лежащий внутри шарик созревшего благовония. Он сглотнул, чувствуя во рту кисловатый привкус, гадая, что же за благовоние лежало в сосуде: аромат, приготовленный для состязания, или же созданный ради того, чтобы одурманить его и бросить к ногам Фую-но Цуки?

– Как я и предсказывал, идеальная ночь для состязания благовоний, – заметил Сэймэй, отвлекая внимание Хиромасы от любовницы. – Прохладно и спокойно, но, в то же время, этого слабого ветерка достаточно, чтобы воздух не застаивался, и после демонстрации ароматы рассеивались.

Хиромаса скосил на него взгляд. Слова Сэймэя звучали почти с воодушевлением. Ответить ему помешал пронзительный женский визг. Обернувшись к ручью, он увидел одного из придворных, держащего за заднюю лапу брыкающуюся и квакающую жабу. Придворные дамы бросились прочь от своих ямок, из которых выкапывали сосуды с благовониями, и сбились в кучу, вереща от вида грязной твари, которой размахивал довольный придворный.

Сэймэй прошептал несколько слов за спиной Хиромасы, и придворный внезапно рухнул в ручей, будто его кто-то толкнул. Господин завопил и принялся барахтаться, а женщины, сначала пришедшие в полное смятение, начали смеяться. Придворный кое-как выбрался из воды, и его унижение было настолько явным, что он предпочел крадучись исчезнуть, сопровождаемый весельем дам и победоносным кваканьем сбежавшей жабы.

Хиромаса закусил губу, чтобы не расхохотаться.

– Сэймэй…

Тот невинно посмотрел на него.

Их появление, наконец, заметили. Император приветствовал их из-за занавеса, и Хиромаса поклонился в ответ. Выпрямившись, он заметил, что дайнагон, нахмурившись, смотрит мимо него на Сэймэя. Хиромаса подумал о том, что Его Сиятельство наверняка вспомнил свое замечание в ночь Осеннего Равноденствия. Мастера Инь-Ян не участвуют в светских празднованиях, сказал он. Хиромаса приготовился настаивать на том, чтобы Сэймэй тоже присоединился к событиям сегодняшней ночи.

Прежде чем дайнагон заговорил, его дочь, Императрица, выступила вперед и улыбнулась. Ее прекрасное лицо выражало удовольствие.

– Ах, господин Хиромаса! Я так рада, что Фую-но Цуки все-таки убедила вас прийти. Нам хорошо известен ваш утонченный и изысканный вкус. Вы должны сесть рядом с моими дамами и советовать нам, когда мы станем обсуждать достоинства каждого благовония.

Хиромаса снова поклонился.

– Конечно, Ваше Величество. Почту за честь.

Императрица рассмеялась серебристым смехом.

– Проходите, господин Хиромаса, присядьте здесь, – она указала на длинный татами, разложенный по одну сторону павильона неподалеку от ее ширм, где уже расселись несколько придворных дам, держа в руках сосуды со своими благовониями.

– Благодарю вас, Ваше Величество.

Императрица одобрительно улыбнулась, когда он приблизился, но тут заметила Сэймэя, глаза ее расширились, и улыбка угасла. Впрочем, она сразу же вновь приняла приличествующее выражение лица.

– Господин Сэймэй, конечно, тоже желанен для нашей компании, – добавила она, отчего-то краснея и смущенно отводя взгляд.

Хиромаса почувствовал, как его обдало волной жара. Неужели все знают о них с Сэймэем? Оглянувшись вокруг, он заметил испытующие взгляды, насмешливые, презрительные… Он снова посмотрел на Фую-но Цуки. Она демонстративно отвернулась от него и вцепилась в рукав господина Котоку. Она жеманничала и хихикала над чем-то, что сказал ей Котоку, затем стрельнула ехидным взглядом в Хиромасу.

– Ревнуешь? – мурлыкнул Сэймэй ему на ухо.

– Нисколько, – Хиромаса снова запнулся, поскольку тело его слишком явно отреагировало на это щекочущее мурлыканье в голосе Сэймэя. Кое-как взяв себя в руки, Хиромаса отступил от него.

– Давай присоединимся к дамам Ее Величества. Сэймэй, пожалуйста, постарайся быть обаятельным.

В ответ Сэймэй фыркнул. Хиромаса предупреждающе взглянул на него, и Сэймэй одарил его яркой неискренней улыбкой.

Они опустились на татами. Две дамы тут же вовлекли Хиромасу в кокетливую беседу. Прислуга разлила саке и предложила угощения. Хиромаса принял кусочек рыбы и поймал себя на том, что тоскует по чему-то более существенному, например, по греховному мясу оленя. Он бросил взгляд на Сэймэя и увидел, как тот беседует с одной из придворных дам. Она прошептала ему что-то, укрывшись веером, и Сэймэй рассмеялся.

Рыба на языке показалась на вкус пеплом. Хиромаса одним глотком опрокинул в себя чашечку саке, жестом потребовал налить еще и услышал, как Сэймэй снова рассмеялся. Нет. Он не будет ревновать из-за такого незначительного происшествия. Это было бы неприлично, да и лицемерно.

Он снова обернулся. Сэймэй и дама, склонив друг к другу головы так, что едва не касались, секретничали шепотом. Хиромаса отвернулся. Саке показалось резким и жгучим, но он все-таки допил и тут же перенес все свое внимание на дам рядом с ним, в экспрессивных выражениях расхваливая их ум и красоту. Те, бросая на него якобы застенчивые взгляды из-под трепещущих ресниц, улыбались многообещающе, но Хиромаса не мог думать ни о ком, кроме Сэймэя. Когда состязание закончится, он приведет Сэймэя в свои апартаменты при дворце и сорвет с него эти уродливые парадные шелка. Он снова наставит укусов и синяков от страстных поцелуев по всему телу Сэймэя, оставляя свои метки, заявляя на него свои права, стоит им только сойтись воедино в жаркой, неистовой жажде обладания друг другом. Он…

– Господин Хиромаса?..

Он моргнул, выпадая из захвативших его мыслей. Дама, сидящая к нему ближе всех, смотрела с беспокойством и неуверенно улыбалась:

– Его Сиятельство говорил с вами.

В ужасе от своей оплошности, Хиромаса призвал все свое самообладание и с почтительным вниманием ответил:

– Да, мой господин?

Дайнагон посмотрел на него с подозрением.

– Мы говорили о музыке. Его Величество пожелал, чтобы во время состязания звучали какие-нибудь утонченные мелодии. Было названо ваше имя. Вы сделаете нам одолжение?

Хиромаса поморщился оттого, что на него в этот момент было направлено всеобщее внимание.

– Вряд ли это возможно. Мои умения слишком скудны.

Он подлил саке и уткнулся носом в чашечку.

– Ерунда! – ухмыльнулся дайнагон, глаза его сверкнули злым блеском, когда он окинул взглядом их небольшую компанию. – Может быть, тогда господин Сэймэй выразит свое мнение по поводу ваших умений в игре на флейте?

Хиромаса подавился вином.

– Талант господина Хиромасы исключителен, – повернулся к дайнагону Сэймэй с блаженной улыбкой. – Он очень изящно работает пальцами.

Чашечка выпала из руки Хиромасы. Он издал жалобный звук и покачал головой.

Сэймэй изогнул брови и сжал губы, умудряясь выглядеть при этом невинно и одновременно расстроенно.

– Ах, Хиромаса, неужели ты забыл? Ты же играл мне все время, пока мы были в моей летней усадьбе.

Усы дайнагона дернулись, но ему удалось взять себя в руки. Приняв обычный, умеренно любопытствующий вид, он спросил:

– Господин Сэймэй, скажите… А дикие животные – лисы, например – любят музыку? Сдается мне, вряд ли они способны оценить тональности и мелодику.

– Я думаю, что больше всего их интересует ритм.

Вокруг разразился целый хор шокированного хихиканья. Императрица подняла веер, чтобы скрыть за ним выражение лица. Дайнагон затрясся от беззвучного смеха. Придворные фыркали и многозначительно подталкивали друг друга локтями.

Хиромаса ужасно смутился.

– Сэймэй! – зашипел он, полный сожаления и стыда. – Ты только делаешь все хуже!

Сэймэй посмотрел на него долгим взглядом, вежливая улыбка медленно сползла с его лица. В этом взгляде Хиромаса прочитал печаль и безоговорочную отставку. Он слишком поздно осознал, что любовник испытывал его – и Хиромаса с треском провалил испытание.

С отстраненным выражением на лице Сэймэй поднялся, коротко поклонился императорской чете и дайнагону, пробормотал: «Прошу меня извинить», подобрал рукава и ушел в темноту сада.
– Сэймэй… – Хиромаса вскочил на ноги, в желудке все перевернулось от страха. Дамы, сидящие рядом с ним, вцепились в его парчу и потянули его назад.

– Нет, – прошептала одна из дам. – Это то, чего он хочет.

Хиромаса уставился вслед Сэймэю. «Это то, чего я тоже хочу», – хотелось ему сказать, но слова застряли у него в горле. Он слишком ясно ощущал направленные на него взгляды всего благородного собрания, ожидающего от него дальнейших действий. Кляня себя и сгорая от стыда за свою трусость, Хиромаса опустил голову и подавил эмоции.

Над всей компанией рябью пронесся вздох. Император, скрытый за своими занавесями, сменил позу и повысил голос, в котором сквозили ворчливые нотки:

– Мы можем, наконец, начать состязание? Очень холодно.

– Да, Ваше Величество. Именно это я и собирался предложить, – с облегчением произнес дайнагон и хлопнул в ладоши, призывая слуг. – Состязание начинается!