Hono cho
Нет ничего утомительнее, чем присутствовать при том, как человек демонстрирует свой ум. В особенности если ума нет. Эрих Мария Ремарк
Выполнен на Фандомную Битву-2015 для команды fandom Abe-no Seimei 2015
Название: Хрупкий
Переводчик: Hono cho
Бета: FanOldie-kun
Оригинал: Shayheyred, Fragile, разрешение получено
Размер: миди (7 999 слов по оригиналу, 7 430 слов в переводе)
Пейринг/Персонажи: Абэ-но Сэймэй/Минамото-но Хиромаса (посмотреть в отдельной вкладке)
Категория: слэш
Жанр: hurt/сomfort, romance
Рейтинг: NC-17
Канон: Onmyoji, Onmyoji II
Краткое содержание: Завершение всегда трудно. Впрочем, как и начало.


Глава 1. Осенний ветерок


— Ты никогда не прислушиваешься к моим советам.

— Лучше выпей еще вина, — Абэ-но Сэймэй подвинул кувшин к своему гостю. — Ты лишь пригубил, на тебя это совсем не похоже.

Его улыбка смягчила несколько обидный оттенок слов. Сэймэй взглянул на небо, окрашенное последними увядающими красками заката.

— Что за чудесный вечер, ты не находишь?

Хиромаса поводил пальцем перед Сэймэем.

— Я знаю, что ты делаешь.

— Да? И что же? — Сэймэй в ожидании ответа наклонил голову набок. Хиромасе он сейчас напомнил бы охотничью собаку, если бы не был гораздо больше похож на лису. — Нет, в самом деле, продолжай; мне было бы любопытно узнать, о чем ты думаешь.

— Ты пытаешься отвлечь меня от того, что я говорю, — ответил Хиромаса и сам удивился своей прямоте.

— Вот, я весь внимание, — Сэймэй уставился на него, сурово сдвинув брови, и это заставило Хиромасу почувствовать себя неуютно. — Так что?

Хиромаса, стараясь не замечать пристального сурового взгляда, собрался с духом.

— Если ты помнишь, я просил тебя не ходить в то проклятое святилище. Ты послушал меня? Нет. И после — после, Сэймэй, — разве я не упрашивал тебя не связываться с теми тремя ёкаями в одиночку и позволить мне помочь? В конце концов, у меня есть кое-какой опыт в сражениях.

Сэймэй тихонько кашлянул, прикрывшись веером. Хиромаса засопел.

— Я говорил тебе, что непременно случится нечто дурное, и оно случилось. Тебя совсем не волнует, что тебя могут убить?

— Это было бы пустой тратой времени, — Сэймэй опустил веер и закатал рукав, показывая перевязанное плечо, не далее как вчера изорванное клыками демона. — Что? Неужели смерть тебя пугает?

Застигнутый врасплох, Хиромаса поперхнулся вином.

— Уверен, я бы встретил смерть мужественно.

— А так же — я ничуть не сомневаюсь — со смирением, — Сэймэй подавил улыбку. — Минамото-но Хиромаса был бы мужественным и смиренным до самого конца.

— Благодарю. Э-э… что? — как обычно, Хиромаса опомнился лишь тогда, когда разговор уже ушел от скользкой темы. — Мы сейчас говорим о тебе, а не обо мне. Если бы ты погиб, весь двор оказался бы в полном смятении.

— Конечно же нет, — фыркнул Сэймэй.

— Что ты имеешь в виду? Твое мастерство и знания бесценны, ты раз за разом спасаешь этих людей и даже самого императора. Конечно же, они будут сожалеть о потере, даже те, кто говорит о тебе ужасные вещи!

О, боги, а вот сейчас он был чересчур груб… Хиромаса сделал большой глоток вина в попытке пресечь разговор, но оно лишь развязало язык, и слова потекли еще быстрее.

— Я просто хотел сказать, что иногда ты упрямо настаиваешь на том, чтобы сражаться со столь чудовищным злом в одиночку, а когда я предлагаю тебе помощь, ты любыми способами стараешься это предотвратить, хотя я прекрасно знаю, что мог бы быть тебе полезен. Мой меч всегда наготове, ты же знаешь.

— Я это слышал, — Сэймэй изогнул бровь. — По крайней мере, об этом шептались придворные дамы.

— Ну, что есть, то есть. Это, конечно, верно, — Хиромаса гордо выпятил грудь. — Я хорошо известен, как… — он поймал себя на том, что разглядывает обнаженную кожу и мускулы руки Сэймэя, — …как… — его лицо обдало жаром, и он отвернулся. — Сэймэй! Перестань меня отвлекать, пожалуйста, и просто послушай, что я говорю! Тебя могли убить!

— Возможно. А, возможно, и нет, — пожал плечами Сэймэй.

Воистину, этот человек порой бывал невыносим! Хиромаса поставил чашечку и поднялся, встряхнув рукавами. Опустились сумерки, и первые вечерние звезды острыми иглами пронзали темнеющее небо. В саду играл легкий приятный ветерок, но Хиромаса уже ощущал в воздухе первое дыхание осени.

— Тебе стоит пойти внутрь, Сэймэй.

— М-м?

— У тебя был жар. В твоем состоянии тебе стоит быть осторожнее, не то простынешь.

— В моем состоянии? — глаза Сэймэя весело прищурились, он изящно уронил руки на колени. — Дорогой мой Хиромаса, ты мне прямо-таки как мать! Не нужно чересчур волноваться.

— Уверен, я совершенно не похож на твою матушку! — возразил Хиромаса. — Вне всякого сомнения, зубы у нее куда острее моих.

Он осмелился взглянуть на Сэймэя — убедиться, что не задел его чувств. По крайней мере, лишний раз напоминать, что мать Сэймэя могла быть кицунэ, было невежливо. Однако выражение лица Сэймэя ничуть не изменилось, и Хиромаса продолжил:

— Я ничего не могу с этим поделать. Не могу не волноваться. У тех вчерашних ёкаев были ужасные клыки! И смертоносный яд!

Сэймэй одарил его теплым взглядом и развязал повязку на руке.

— Хиромаса. Посмотри.

Его кожа была светлой и гладкой. Ни малейшего намека на шрам, ни одного следа от раны не осталось.

— Ну? Видишь?

Хиромаса моргнул. Ведь всего один день прошел!

— Как ты?..

— Я же говорил тебе — не нужно волноваться.

— Что же, я очень рад, что ты излечился. Но тем не менее, Сэймэй, ты даже представить себе не можешь, каково мне было видеть, что ты истекаешь кровью!

— Я сожалею, что заставил тебя страдать, — голос Сэймэя был искренним, но глаза его искрились смехом. — В следующий раз я постараюсь быть осторожнее.

Он скатал повязку в шарик и бросил ее в сад. В это же мгновение из ниоткуда появилась птичка-сикигами, поймала повязку клювом и тут же упорхнула.

— Кхм, — рассердился Хиромаса. — Полагаю, ты совершенно не воспринимаешь меня всерьез.

— Ну что ты, Хиромаса. Конечно, воспринимаю. Ты невероятно серьезный человек, — насмешка была мягкой, но она уколола Хиромасу.

— Нет. И ты прекрасно знаешь, что я совершенно несерьезный человек! Э-э… минуточку! В смысле, за исключением тех моментов, когда я… — Хиромаса поправился, — когда я вот как сейчас. А сейчас я очень серьезен!

Сэймэй склонил голову.

— Умоляю тебя, прости.

Хиромаса протестующее замахал руками.

— О, нет-нет, я ничуть не обижаюсь.

— В таком случае, это удачный исход.

Повисла тишина. На ветру тихо шелестели листья.

— Уже почти осень, — произнес Хиромаса.

Что-то неуловимое в смене сезонов заставило его взгрустнуть, и некоторое время он наслаждался этим ощущением. Осень приносит волнение не только листьям.

— Сыграй для меня, — Сэймэй жестом попросил его снова сесть. — Какая-нибудь печальная мелодия очень подошла бы такой погоде.

Хиромаса уселся, польщенный просьбой, удивляясь в который раз, как это Сэймэй всегда умудряется понимать, о чем он думает. Он вытащил из рукава флейту.

— Одну мелодию, а потом ты послушаешься моего совета по поводу холода.

— Возможно, — мягко улыбнулся ему Сэймэй. — А, возможно, и нет.

Хиромаса начал играть.

Глава 2. Зимний снег


Он почти ничего не видел перед собой.

Снег совсем не был похож на тот живописный снежок, которым бы с удовольствием полюбовался Хиромаса — мягко падающий, словно лепестки сакуры, вдохновляющий дам на вышивку зимних пейзажей, а мужчин на сочинение стихов. Нет, это была непроглядная метель, густая стена снега, несущегося наискось под резким ветром. Хиромаса провел ладонью по лицу, стирая крупные снежные хлопья, налипшие на кожу и склеившие ресницы, но тщетно: миг — и все лицо снова было в снегу. Кто-нибудь когда-нибудь видел такую ужасную погоду? Конечно нет. Хиромаса поплотнее закутался в импровизированную накидку — по правде говоря, это было стеганое ватное одеяло из его злополучной повозки, — и поплелся дальше, преодолевая метель почти вслепую.

Мир вокруг него был однотонно-белым, и Хиромаса с тревогой осознал, что потерял направление. Он возвращался домой с придворной службы, где провел большую часть времени, заступаясь за Сэймэя перед другим оммёджи — толстым хвастуном по имени Масахидэ, — когда его вол, запряженный в повозку, поскользнулся на льду, а возничие не смогли его удержать. Вол в панике забился, громко взревел и внезапно высвободился. Он удивительно быстро унесся прочь, а неуправляемая повозка, накренившись, врезалась в дерево и опрокинулась набок прямо в придорожную канаву. Хиромасу тряхнуло так, что чуть дух не вышибло, но кости, слава богам, остались целы. Он кое-как умудрился выбраться из мешанины порванных занавесей, обломков дерева и поломанных колесных спиц, и когда он оказался на твердой земле, то обнаружил, что его слуги исчезли в снежной мгле следом за волом. Он взывал к ним до хрипоты, но втуне. Ну хорошо же, пусть только эти мерзавцы попробуют попроситься обратно!

Однако негодованием беде было не помочь. Мороз почти сразу же начал пробираться сквозь придворную одежду, даже через накидку. Хиромаса где-то потерял свою шапочку, хотя защиты от нее было мало. Он вытянул из разбитой повозки одеяло, обернулся в него и после мучительно долгих раздумий в нерешительности пошел в том направлении, в котором до недавнего происшествия двигалась повозка, хотя, если честно, он и понятия не имел, где находится, поскольку тогда сидел внутри, а из-за ветра все занавеси были опущены.

Хиромаса начал коченеть. Ему нужно было торопиться, иначе его могли настигнуть обманчивое тепло, сонливость и смерть от переохлаждения. Решительно стиснув зубы, он побрел дальше, но длинный подол одежды волочился за ним по снегу, короткие сапожки начерпали ледяной каши, и он почти не чувствовал ног. Каждый шаг становился тяжелее предыдущего.

Порыв ветра на мгновение отбросил снежную пелену в сторону; Хиромаса увидел слева стену, бросился к ней и коснулся руками. Стена означала, что это было здание, а здание означало укрытие. Но как же отвратительно-выматывающе было продолжать идти! Может быть, ему стоило бы присесть здесь, у стены и просто переждать пургу…

Хиромаса поймал себя на том, что опасно проваливается в сон. Он наклонился против ветра и пошел, скользя голой рукой по обледеневшей стене.

После неимоверно долгого пути его рука нащупала пустоту. Стена пропала, и Хиромаса чуть не ввалился в открытые ворота. Дуновение ветра наполнило его ноздри… это что, был запах пионов? Не может быть, чтобы они выжили в такую погоду. Странно, но за воротами не было никакой метели. Там падал мягкий снежок, и глазам Хиромасы предстал тот самый живописный зимний пейзаж, достойный вышивки и стихов. И что более всего изумило Хиромасу, так это порхающая перед глазами бабочка, на мгновение замирающая, будто заглядывающая ему в лицо. «Как удивительно, просто невероятно», — у Хиромасы едва хватило остатков чувств, чтобы подумать об этом. Может быть, он уже и в самом деле умирает от переохлаждения. Если смерть похожа на это тепло, красоту и бабочек, то она прекрасна. Хотя он уже умирал однажды, или, во всяком случае, так ему сказал Сэймэй, бывший с ним тогда рядом, но в тот раз Хиромаса ничего подобного не видел.

Все это и правда было ужасно необычно — больше, чем он мог вынести. Ноги Хиромасы подогнулись, он упал на укрытую мягким белым снегом землю среди своих беспорядочно разметавшихся промокших одежд, и мысли его медленно заскользили прочь подобно падающему снегу.


Он все еще лежал, но метели больше не было, и Хиромаса оказался в тускло освещенной комнате. Рядом с ним стояла горячая жаровня, но Хиромасе все равно было холодно, очень холодно. Он лежал на каком-то ложе, но была ли это ткань или мех, он с уверенностью сказать не смог бы. Все ощущения ускользали от него; порой он думал, что парит над постелью, не касаясь ее, а иногда он чувствовал себя будто спеленатым. В те краткие мгновения, когда он приходил в себя, ему казалось, что дух его разделен с телом, и на отлете сознания он лишь ощущал, как стучали его зубы, как время от времени по его коже бегали мурашки, будто его ласкали призрачные пальцы. Затем он вновь погружался в темноту и беспамятство, не чувствуя ничего.

Было ли это наяву или во сне? Рядом кто-то напевал, но порой слова раздавались над его ухом тихим шепотом, а иногда гудели в голове, как рой пчел. Но в любом случае смысла разобрать Хиромаса не мог. Один раз ему показалось, что он очнулся в круге из голубого пламени, в другой раз — что он был весь покрыт сложенными кусочками бумаги. Затем кто-то держал его за руку — ту самую, которой он касался ледяной стены, чтобы не потерять дорогу. Ее растирали чьи-то руки, пока к ней постепенно не вернулась чувствительность, и кожу не закололо, будто тысячами раскаленных игл. Потом иглы пропали. Хиромаса открыл глаза.

Он лежал обнаженный, только в фундоши. Одежда — даже нижние шелка — исчезла, но, несмотря на врожденное уважение к правилам приличия и стыд наготы, в своем измененном состоянии Хиромаса смущения не испытал. Его кожа была голубоватого оттенка и на груди тонкими черными мазками были выписаны магические символы. Он все еще слышал слова заклинаний и, моргнув тяжелыми веками, увидел, что руки, сжимавшие его ладонь, были длинные, изящные, жилистые, видные из закатанных рукавов. Эти руки принадлежали человеку, небрежно одетому только в нижнее платье, верхние слои были лишь наброшены на плечи. Длинные волосы падали человеку на лицо, он продолжал нараспев читать странные слова, но Хиромаса видел, что лицо человека напряжено. Очень знакомое лицо… Если бы только он еще мог вспомнить имя…

Туман рассеялся. Ну конечно! Хиромаса узнал бы это лицо где угодно, даже если бы застыл на морозе или вообще умер.

— Сэймэй… — попытался сказать Хиромаса, но губы его не слушались.

— Хиромаса, — Сэймэй встряхнул головой, закидывая волосы за плечи. — Как хорошо, что ты попал ко мне. Да еще в такой неблагоприятный день для путешествий!

Его тон был легким, но вокруг него сгустилась тяжелая аура.

— … повозка… вол…

— Тише, Хиромаса, — Сэймэй отпустил его руку, плотно сжал губы, глядя с озадаченным выражением, а затем произнес: — Мои заклинания… они почему-то не действуют на тебя должным образом. Ты все еще в опасности.

Мгновение он смотрел на дрожащего Хиромасу, глаза его пристально разглядывали то место на груди, где сердце. Сэймэй внезапно передернул плечами, сбрасывая на пол одежды, и придвинулся к нему, скользя бедром по его бедру, пока не оказался на пораженном Хиромасе и не обхватил его, укрывая собой его тело от верха до кончиков пальцев. Пояс Сэймэя развязался сам по себе, одежда распахнулась, открывая ладную, стройную фигуру. Сэймэй вытянул руку и сделал знак. Одеяло, сложенное в изножье постели, взлетело в воздух и накрыло их обоих, а сброшенные с плеч одежды поползли по полу и последовали за одеялом, укладываясь слой за слоем.

Затуманенный разум с трудом пытался понять, что произошло. Хиромаса никогда раньше не бывал так близко к Сэймэю, чье лицо находилось сейчас почти вплотную к его лицу. Тепло тела Сэймэя распространялось по его окоченевшей плоти, и хотя он был все еще в полном смятении от такого поворота событий, утомление победило его.

— Я умираю? — спросил Хиромаса.

— Я этого не допущу, — пробормотал Сэймэй, сплетаясь с ним ногами, и положил ладонь ему на сердце. — Спи.

— Хорошо, — зевнул Хиромаса.

Сэймэй снова принялся читать заклинания. Когда Хиромаса уже почти провалился в сон, ему послышалось, будто Сэймэй сказал: «Отпусти его!», но, убаюканный теплом, растекающимся в груди, он уснул.


Все тело покалывало. Нет, более того — это было четкое ощущение, исходящее от самого центра его существа. Очень приятное ощущение.

Одеяло, укрывающее его, оказалось на удивление очень тяжелым. Затем оно подвинулось и обдало теплым дыханием его щеку.

— Хиромаса… — прошептало одеяло…

Ох, ну конечно же, как глупо! Это же не одеяло, это Сэймэй!

Хиромаса распахнул глаза. Волосы Сэймэя, пахнущие благовониями, веером рассыпались по его груди и шее, руки обнимали торс. Ниже, там, где ноги соприкасались с его ногами, у самого естества — да-да, и вот опять — ощущался всплеск желания.

— Мне кажется… я начинаю кое-что чувствовать…

Сэймэй мягко усмехнулся, отчего даже волоски на шее Хиромасы приподнялись.

— Это обнадеживает.

— Я был мертв?

— Не совсем.

Хиромаса потянулся, наслаждаясь вернувшимися ощущениями. Его плоть соприкоснулась с чем-то таким же гладким и твердым, и Хиромаса резко замер.

Видимо, каким-то странным образом он умудрился во сне потерять фундоси…

… И Сэймэй, кажется, тоже.

И Сэймэй, кажется, тоже!

И это означало...

И что же это означало?!

— Ох, — Хиромаса схватил ртом воздух, чувствуя, как в ответ на касание его член начал наливаться. От стыда он залился краской. — Сэймэй, прости, но я должен тебя предупредить, что если ты продолжишь…

— Хиромаса, — оборвал его Сэймэй, — все хорошо.

Он начал подниматься, но внезапно замер, словно принял решение. Он медленно скользнул обратно, потираясь своим телом между ног Хиромасы, вызывая очередную вспышку желания. К удивлению и удовольствию Хиромасы, Сэймэй повторил свои действия, и продолжал тереться нижней частью тела, прижимаясь его к бедрам. Возбуждение Хиромасы росло с каждым движением. Он начал подаваться навстречу и повторять за Сэймэем, с каждым разом все сильнее, лишь бы усилить соприкосновение кожи с кожей. Результат был предсказуем и, к стыду, очень быстр. Еще пара движений, Хиромаса охнул и кончил.

Он лежал, оглушенный произошедшим, едва осознавая, что Сэймэй поднялся и быстро накинул на себя одежду. Лицо его было непроницаемым, он выглядел усталым. Сэймэй внимательно посмотрел на Хиромасу, словно подбирая слова, и в конце концов сказал:

— Прости меня за мою дерзость.
Он сжал губы и потуже затянул узел на нижнем одеянии, но Хиромаса успел поймать взглядом напряженную плоть Сэймэя, что говорило о том, что тот все еще возбужден.

Как бы Хиромаса ни был вымотан, он все-таки был достаточно внимательным человеком, чтобы не оставить того, кто делил с ним постель, неудовлетворенным.

— Сэймэй, вернись. Иди сюда.

— Нет. Сейчас отдыхай.

Наверное, в его словах было некое заклинание, потому что Хиромаса упал на шелк и тут же уснул.


Он проснулся, чувствуя себя посвежевшим и бодрым, свернувшись в тепле одеял и наброшенных сверху одежд. Хиромаса потянулся, чувствуя боль в конечностях, повернулся к Сэймэю, но обнаружил, что лежит в одиночестве. Даже тусклого зимнего солнца оказалось достаточно, чтобы он увидел, как его порванная одежда висит в воздухе, а невидимые руки штопают ее — только иголка с ниткой сновала.

Гобелены на стенах были знакомыми — определенно он находился в спальне Сэймэя. Так значит, все случившееся ночью — правда? Или это были всего лишь его мечты, воплотившиеся в необычайно ярком сне?

— Доброе утро.

Хиромаса отвернулся от освещенного солнцем окна и посмотрел в противоположный угол комнаты. Там у жаровни, читая свиток, сидел Сэймэй, полностью одетый и с волосами, аккуратно убранными в привычный пучок.

— Доброе… э-э… — Хиромаса почувствовал, что снова покраснел. Черт бы побрал его непослушное лицо! Обычно он никогда не испытывал смущения по утрам после любовных утех, но это были не просто плотские утехи. Это было… а что это было?

— Эм-м… — снова промычал он. — Кхм…

— Это оказалась не просто метель, — ответил Сэймэй, совершенно не обращая внимания на его конфуз. — Это был демон, который превратил снегопад в такую жестокую бурю. Весь шквал был только вокруг тебя.

— Только вокруг меня? Святые небеса, но почему?

— Надеюсь, ты не занимался любовью с Юки-онна?

— Сэймэй, как ты можешь говорить такие вещи!

— Ты не оскорблял водопад? Не проклинал ветер?

— Все проклинают ветер.

— Хм… А когда ты был при дворе, ты случайно не поссорился с Масахидэ?

Хиромаса фыркнул.

— А, тот напыщенный осел! Он поносил тебя, и я поставил его на место. Я сказал ему, что он ничто иное как бесталанный жирный пузырь! — Сэймэй поднял брови, и Хиромаса добавил: — А что? Он это вполне заслужил!

— Безусловно. И я не сомневаюсь, что это именно он наслал на тебя тот ураган в образе демона. Он пустой дурак, но его особая сила — в управлении погодой. Вне всякого сомнения, это он напал на тебя, как бы делая предупреждение мне.

— Тебе? Но убить-то он пытался меня.

— Не лукавь, Хиромаса. Тебе это не к лицу.

Хиромаса покачал головой, не понимая, что Сэймэй имел в виду.

— Ну что же, может, Масахидэ и силен, но ты победил его.

— Это было не так-то просто. Его демон оказался очень настойчивым.

— Да ладно тебе! Ты намного, намного более сильный мастер Инь-Ян, чем он.

Сэймэй уставился в свиток, как будто это был самый интересный документ из всех когда-либо написанных. Он не отвечал целую вечность. Хиромаса не выдержал первым.

— Сэймэй?

Сэймэй, все так же глядя в свиток, наконец ответил:

— Разве я не могу прийти от чего-нибудь в смятение и отвлечься?

— В смятение? Ты, Сэймэй? Но ты никогда не бываешь в смятении! Отчего…

— Хиромаса, — Сэймэй вздохнул. — Давай просто согласимся с тем, что я был в смятении. В конце концов, я же добился успеха, даже если и должен был прибегнуть к прямым методам спасения твоей жизни.

Хиромаса некоторое время помолчал, затем сказал:

— А остальное? То, что случилось потом, после твоих заклинаний и напевов? То, что мы сделали? Это тоже было частью «прямых методов»? Это было лишь необходимостью ради моего спасения?

Эта мысль отчего-то разочаровала его.

Сэймэй ничего не сделал, чтобы рассеять его уныние.

— Необходимо было все, по тем или иным причинам. Оставим это. Тебе пока нужно оставаться в постели, — он легко поднялся на ноги. — Я распоряжусь, чтобы тебе принесли завтрак.

И с этим он отбыл — почти беззвучно, лишь тихо прошелестели его шелка.


В полдень пришли две шикигами, искупали Хиромасу и одели его в простые, но со вкусом подобранные одежды, поскольку ему не было смысла надевать свой придворный наряд в довольно необычном доме Сэймэя. Он внимательно осмотрел себя в зеркале, остался доволен и отправился искать хозяина. Однако ему сообщили, что оммёджи уехал по делу.

Расстроенный, Хиромаса решил посмотреть, как выглядит сад Сэймэя под снежным покровом. Однако чары пресекли всего попытки выйти на морозный воздух или даже подышать им: бамбуковые занавеси на окнах опустились и никак не хотели подниматься; каждый раз, когда Хиромаса подходил к дверям, дом, казалось, каким-то неведомым образом изменял свое расположение, оставляя Хиромасу лицом к лицу со стеной. Это озадачило и разочаровало его. В конце концов он вернулся в спальню, уселся на постель и принялся играть на флейте. Он был уверен, что потерял ее там, в пурге, навсегда, но сегодня одна из прекраснейших шикигами Сэймэя вернула ему флейту. Она протянула ее Хиромасе, преклонив колени и улыбаясь, но лишь только ее работа была выполнена, как обратилась в веер, упавший на пол. Хиромаса вознамерился было открыть веер, чтобы посмотреть, сможет ли он сам вызвать шикигами, но поостерегся связываться с магией.

Он сумел отодвинуть в сторону одну из занавесей на окне и увидел, что в заснеженном саду Сэймэя все еще цветут цветы. Сочные живые краски на фоне яркой белизны воодушевили Хиромасу на сочинение новой мелодии. За одной мелодией последовала другая, и так он провел остаток дня, то играя, то время от времени подремывая, пока солнце не скрылось за горизонт.

Наступил вечер, ему принесли ужин, но Сэймэй до сих пор так и не вернулся. Хиромаса заскучал, несмотря на все удивительные проделки волшебных прислужниц Сэймэя, которые появлялись в комнате то прибраться, то расчесать ему волосы, то станцевать под мелодии его флейты. В последний час уходящего дня Сэймэй, наконец, появился.

— Я надеюсь, у тебя был спокойный день, Хиромаса, — он опустился на маленькую подушку.

Хиромаса, чувствуя странную досаду, ответил скупо:

— Надеюсь, и твои дела были успешны.

В его голосе проскользнуло раздражение.

— Весьма. Я имел беседу с Масахидэ. Он шлет тебе свои извинения за причиненное неудобство.

Почти незаметный акцент на слове «беседа» подразумевал, что два оммёджи обменялись больше чем просто словами, однако Хиромаса не уловил его.

— Хм. Можно подумать, замерзнуть до смерти — это всего лишь «неудобство»!

— Но ты же не умер.

— И все же тебе пришлось пойти на крайние меры.

— Я думал, что уже объяснил: это были прямые методы.

— Очень прямые. На самом деле, Сэймэй, — Хиромаса повернулся к нему лицом, — я не верю, что они были частью заклинаний для спасения моей жизни.

Сэймэй резко открыл веер.

— Некоторые случаи требуют особого внимания.

— О, Сэймэй, перестань пожалуйста! Ты что-то говоришь, но так и не отвечаешь на мой вопрос.

Хиромаса сел на колени перед Сэймэем, положил ему ладонь на руку, державшую веер, и медленно отодвинул ее, пока лицо Сэймэя не открылось.

— То, что ты сделал ночью — что это было на самом деле?

— Я должен был побороть демона, изгнать его из твоей груди, Хиромаса.

— Нет, после этого. Когда я проснулся. Ты тогда все еще спасал мою жизнь или разделил со мной ложе? Это было действием оммёдзи или любящего человека?

— Возможно, первое. А, возможно, и второе, — ответил Сэймэй.

— А может быть, и то, и другое?

Уголки рта Сэймэя приподнялись в неуловимой улыбке.

Хиромаса выпрямился во весь рост, набрал в грудь воздуха и ринулся к цели, не успев ничего обдумать.

— В таком случае, ты разделишь со мной постель, Сэймэй? Ты доставил мне удовольствие, но ты… Ох, просто идем в постель, Сэймэй! Позволь мне отплатить тебе тем же!

— Ты не должен чувствовать себя обязанным.

— Обязанным? Как ты можешь так думать? Мне это тоже доставит удовольствие!

— Хиромаса, — вздохнул Сэймэй, глядя на него снизу вверх. — Ты и своих женщин так же добиваешься? Если да, то позволь заметить, это весьма неуклюже.

— Ты — не одна из моих женщин.

— Да. Это так, — ответил Сэймэй. Он поднялся, оказавшись с Хиромасой нос к носу. Его голос упал почти до хриплого шепота. — Берегись, Хиромаса. Растратив всю свою силу Ян в мужской позиции, ты можешь потерять равновесие. Если только, конечно, тебя не подправлять.

Он опустил глаза, затем взглянул на Хиромасу сквозь ресницы, и это выглядело настолько дерзко и соблазнительно, что Хиромаса разинул рот.

— А ты… — у Хиромасы перехватило горло, он прочистил его и попытался снова, на этот раз громче: — Ты полагаешь, что можешь подправить меня?

Губы Сэймэя изогнулись в усмешке — хитрой, опасной и диковатой.

— А ты как думаешь?

— Да, Сэймэй, — еле-еле выдавил Хиромаса. — Думаю, да.

— Идем.

«Лиса, — подумал Хиромаса, испуганно затрепетав, когда Сэймэй взял его за руку и властно повел к постели. — Меня поглотит лиса!»

Это было не совсем то, что он себе представлял, когда думал завлечь Сэймэя в постель. Нет, наоборот — он намеревался взять, а не быть взятым. Впрочем, эта мысль не встревожила его настолько, насколько, он полагал, должна бы встревожить.

Если ему предстоит быть поглощенным, то это будет самый приятный способ уничтожения.

То, что последовало затем, было всплесками ощущений, заставлявших терять рассудок. Трение и скольжение — о, да, это было хорошо, только на этот раз там оказались горячие руки, и это было — о, святые небеса! — намного, намного лучше! Наверное, не было смысла удивляться, что Сэймэй обладал непревзойденными навыками талантливой куртизанки. Хиромаса взмывал раз за разом к самому завершению только лишь для того, чтобы упасть обратно на землю, моля о большем.

Почти все время он жмурился, но иногда ему удавалось открыть глаза и выхватить взглядом фантастические и еще более возбуждающие картины: Сэймэй, совершенно обнаженный, стоит перед ним на коленях… губы Сэймэя, обхватывающие его член и не перестающие усмехаться при этом… Сэймэй раздвигает его ноги в стороны, его голова исчезает под слоями шелков, а затем следует потрясающее ощущение от прикосновения горячего языка к его входу…

Хиромасе хотелось кричать: «Нет, нет, только не здесь!», но как же тяжело было сохранить рассудок, а Сэймэй и не собирался заканчивать.

А затем — затем, там, — было ошеломляющее, однако не неприятное вторжение скользкого пальца, и снова Сэймэй обхватил губами его член. Сначала палец двигался медленно, затем быстрее, и наконец, его движения совпали с движениями губ. Хиромаса застонал и задрожал от напряжения. Безжалостный палец вошел еще глубже и на этот раз коснулся чего-то изысканно-чувствительного, что у Хиромасы больше не было сил сдерживаться. Он вскрикнул и кончил.

Когда он, наконец, пришел в себя, то увидел Сэймэя, облизнувшего уголки рта все с тем же коварно-лисьим выражением на заострившемся лице.

Время текло в восхитительном тумане. Длилось ли это несколько мгновений или несколько часов, Хиромаса сказать не мог. В конце концов, Сэймэй притянул его к себе, пока они отдыхали спиной к груди. Хиромаса втянул воздух, когда член Сэймэя толкнулся внутрь, он не привык к такому, но голос Сэймэя лился в ухо, словно жидкий шелк:

— Ты говорил, что хочешь отплатить мне — могу я сейчас взять должок?

Хиромаса лишь кивнул в ответ.

— Я буду нежен с тобой, Хиромаса.

Как быстро он восстановил свои силы! Сэймэй входил медленно, но это все равно заставило Хиромасу стонать. Было больно, но это была сладкая боль, и чем дальше они продолжали, тем она становилась слаще. Сэймэй был неутомим и внимателен, и Хиромаса снова возбудился под умелыми руками и телом. Если бы его сознание не было рассеянным от наслаждения, он бы заметил, что перед самым пиком они вдвоем поднялись над ложем. Хиромаса снова кончил, еще сильнее и ярче, чем прежде, а Сэймэй напрягся и глухо вскрикнул ему в шею. И только тогда они мягко упали обратно на измятую и разворошенную постель — так мягко, как падал снег на ветки сакур в саду Сэймэя.

Позже, много позже было вино.

Хиромаса оставался три дня, во время которых почти не покидал спальни.

Глава 3. Весенний дождь


Так потянулись их будни. Однако теперь их повседневность стала не просто прежней дружбой — она была окрашена удовольствиями в спальне. Как и раньше, Сэймэй приглашал Хиромасу поучаствовать в его работе и магических ритуалах, а Хиромаса помогал, как мог. Если не было на то причин, Сэймэй старался показываться при дворе как можно меньше, а когда ему приходилось появляться, он продолжал вести себя как прежде, ничуть не заботясь о том, что задевал чувства придворных, которых находил нелепыми. Хиромаса, как и всегда, всякий раз испытывал легкое потрясение, видя такое сумасбродное поведение Сэймэя, но теперь он чувствовал себя еще более обязанным защищать репутацию своего друга. Он испытывал определенную гордость, зная, что Сэймэй принадлежит ему и только ему.

Они не обсуждали те изменения, которые произошли между ними.

Однако при дворе об их отношениях догадались. Если Сэймэй был совершенно недоступным в делах сердечных, то благоразумие было одной из самых сильных черт Хиромасы. Сэймэй не настаивал на том, чтобы он прекратил видеться с женщинами, и на публике Хиромаса продолжал оказывать щедрое внимание молоденьким — и не столь молоденьким — придворным дамам. Но со временем его любовные похождения стали столь небрежными, поверхностными и почти безразличными, что придворные начали сплетничать и, в конце концов, сделали верный вывод по поводу этих двух мужчин, а дамы, вздыхавшие по Хиромасе, разрывались между разочарованием и возбуждением.

Впервые в жизни Хиромасе было совершенно наплевать на то, что о нем говорят, и у него не было никакого желания тратить время на приятелей из придворных. Бывая при дворе, он оставался там ровно столько, сколько того требовали его служебные обязанности. Когда зима уступила дорогу весне, они с Сэймэем проводили все вечера напролет на энгаве в приятном, слегка нетрезвом обществе друг друга, слушали нежный шорох весенних дождей или флейту Хиромасы и беседовали о цветах в саду Сэймэя или проделках Мицумуши и своих приключениях с демонами и ёкаями. Спустя какое-то время Сэймэй закрывал веер и протягивал руку, Хиромаса клал на пол свою флейту или ставил винную чашечку и следовал за Сэймэем в уединение их спальни.

Молчаливое согласие входило в резкий контраст с их занятиями любовью. Сэймэй был яростен и несдержан, совершенно свободен от отчужденного образа, соответствующего приличиям, который он носил на людях. Хиромаса принимал все рвение Сэймэя с воодушевлением, взамен предлагая свое тело или наслаждаясь телом Сэймэя самым беззастенчивым образом. Кто из них отдавался, а кто брал — не имело никакого значения, и когда они сливались в экстазе, их стоны и крики, раздававшиеся из-за тонких стен спальни, заставили бы обычных слуг краснеть. К счастью, шикигами Сэймэя не были столь чувствительны, чтобы оскорбиться.

Но порой Сэймэй не давал воли своей животной натуре и просто безмолвно лежал с распущенными и разметавшимися по шелку волосами, с развязанными узлами на одеждах, призывно согнув одно колено. Никакие слова не нужны были тогда, когда Хиромаса заявлял свои права на любимое тело. Поначалу он пытался быть нежным, но страсть вскоре захлестывала обоих, пока Сэймэй не откидывал голову так, что на шее выступали вены, и пот не начинал течь по бокам Хиромасы. Ему нравилось смотреть в лицо Сэймэя, когда тот был охвачен страстью, когда смотрел на него человеческими глазами, а не глазами демонического существа. Эти моменты Хиромаса любил больше всего, потому что тогда казалось, что это не просто плотская связь, это гораздо больше, это…

Нет. Он никогда не произносил этого слова и пытался выкинуть его из головы. Хиромаса не мог похвастаться большим умом, но даже он понимал достаточно хорошо, что связь между ними лишь казалась прочной, а на самом деле она была тонка и хрупка, и могла легко разорваться, если он заговорил бы о своей любви.

— Отчего ты так молчалив сегодня?

Они снова сидели на энгаве с кувшином вина. Дивный вечер переполнял грудь Хиромасы изысканным томлением.

— Почему ты никогда не позволяешь мне писать для тебя стихи или сочинять песни в твою честь? Почему?

Сэймэй лениво обмахивался веером.

— Поэзия лишь притворство, а музыку нельзя привязывать к личности, она должна быть свободна.

— Но я хочу, чтобы ты знал, что я чувствую по отношению к…

Веер с треском закрылся.

— Не надо.

— Почему?

Хиромаса понимал, что выглядит сейчас как собачка-попрошайка.

— Хиромаса, — вздохнул Сэймэй и посмотрел на него страдальческим взглядом. — Я слишком стар для тебя.

— И какое это имеет отношение к делу? Если меня это не беспокоит, то тебя и подавно не должно. Просто ты заполучил любовника намного моложе, и не о чем тут волноваться, — Хиромаса усмехнулся. — Я думаю, тебя даже можно с этим поздравить.

— А я думаю, что ты о себе слишком высокого мнения.

— Возможно, — ответил Хиромаса, передразнивая Сэймэя, — а, возможно, и нет.

— А возможно, мне стоит наслать на тебя какого-нибудь ёкая. Посмотри-ка на те облака над луной, — оборвал его Сэймэй, меняя тему. — Похоже, завтра будет дождь.

Хиромаса сдался. Донимать этим Сэймэя дальше не было никакого смысла.

Глава 4. Летний ураган


Это случилось так внезапно, что у Хиромасы даже не было времени подумать.

Он лишь успел понять, что появился призрак лучника, который достал из колчана стрелу, натянул тетиву и повернулся в сторону Сэймэя, сидевшего на коленях с закрытыми глазами в кругу из свечей и шептавшего заклинания.

Хиромаса открыл рот, чтобы предупредить Сэймэя, но вместо этого бросился вперед в тот же миг, когда лучник выпустил стрелу. Хиромаса почувствовал обжигающе острую боль в боку, около ребер. Он слышал, как Сэймэй запнулся, перестав читать заклинания, и что-то закричал, а затем лучник в мгновение ока исчез во вспышке пламени. Хиромаса начал тяжело оседать, а сбоку к нему приближалось размытое цветное пятно. Он грузно рухнул на землю мимо рук Сэймэя.

— Безрассудство! — рычал Сэймэй, обхватив и прижимая его к себе. — Какое безрассудство, Хиромаса!

Белый каригину пропитался кровью, и Хиромасе потребовалось какое-то время, чтобы понять — это его кровь, не Сэймэя. Он еще успел подумать о том, что столь гневный упрек был излишне резким в такой ситуации, но в тот миг Сэймэй выдернул стрелу, и Хиромаса потерял сознание.

Он был в глубоком обмороке довольно долго. Перед тем, как отправить его домой, ему сделали перевязку и напоили особым исцеляющим чаем. Но, несмотря ни на что, Хиромаса не видел в случившемся ничего ужасного. По правде говоря, он ощущал себя героем — в конце концов, он спас Сэймэя от неминуемой смерти.

Хиромаса полулежал в воловьей повозке, устроив голову на коленях Сэймэя. Лицо Сэймэя над ним было совершенно непроницаемым, или со своего места оно просто ему таким казалось. Он сделал несколько попыток завязать разговор, но бок болел, а Сэймэй сидел с каменным лицом, так что они ехали в основном в молчании. На какое-то время Хиромаса задремал, а когда проснулся, вокруг были его слуги. Его доставили в собственный дом, а не к Сэймэю.

Сам Сэймэй уже ушел, скорее всего, в свою усадьбу. Хиромаса такого развития событий не понял. Может быть, Сэймэй решил, что слуги Хиромасы позаботятся о нем гораздо лучше, но это было просто смешно! К слову сказать, он был не настолько уж тяжело ранен. На выздоровление не потребовалось бы много времени.

Так и вышло. Уже день спустя Хиромаса чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы посидеть в саду, где он напрасно прождал визита Сэймэя. Когда до самого вечера тот так и не появился, Хиромаса взял кисть, самую лучшую, пропитанную ароматом лаванды бумагу и написал:

«Весной, летом, осенью, зимой
Твое солнце сияет теплом…»


Пф-ф. Безобразно. Хиромаса скомкал дорогую бумагу, подумал и начал заново:

«Человеку в одной туфле
Не хватает другой…»


Да нет же! О чем он вообще думал? Какие еще туфли?! К тому же, Сэймэй никогда не жаждал стихов.

Хиромаса взял третий лист и написал просто: «Пожалуйста, приди».

Хиромасу передернуло от того, какое отчаяние несли в себе эти два слова, но, тем не менее, он свернул и обвязал бумагу, чтобы не передумать, отдал послание слуге и провел всю ночь в замешательстве.

Следующим утром, несмотря на то, что к торсу еще не вернулась прежняя гибкость, Хиромаса чувствовал себя хорошо. Летнее солнце и вкусный завтрак улучшили его настроение. Конечно же, сегодня Сэймэй придет его навестить… и кто знает — может быть, они даже займутся любовью… Они никогда еще не делали этого в доме Хиромасы, и мысль о том, как будут потрясены его слуги, приятно щекотала нервы. На самом деле…

— Господин, вам письмо, — прервал его фантазии вошедший слуга и с поклоном подал красиво сложенный лист бумаги нежного цвета слоновой кости, судя по плотности, очень дорогой. Хиромаса отпустил слугу и медленно развернул послание Сэймэя. Ему на руку выпал маленький оберег.

«Мой дорогой Хиромаса, — гласило послание, — ты хороший человек и очень отважный. Пожалуйста, прими мое восхищение и этот оберег, который тебя исцелит».

Хиромаса моргнул. Что это? Он перевернул лист бумаги, но на ней больше ничего написано не было. Хиромаса раскрыл ладонь и увидел лисью головку, отлитую в серебре.

Он снова посмотрел на письмо, и прямо перед его глазами на бумаге мелкими аккуратными мазками анчала проявляться еще одна строка:

«Завершение всегда трудно».

И следом: «Абэ-но Сэймэй».

В комнате стало нечем дышать.

Хиромаса резко поднялся, пошатнулся и упал на колени. Голова закружилась, а во рту пересохло.

«Завершение»?

Что он упустил? Почему это случилось? В отчаянии Хиромаса начал вызывать в памяти последние события: они занимались любовью, и все было как прежде, даже наоборот — их тела сплетались в совершеннейшей гармонии, как никогда. Потом они какое-то время лежали рядом, Сэймэй гладил и перебирал его волосы. Это было особенно трогательно. И прямо из приведенной в беспорядок постели они отправились на помощь одному придворному, приславшему просьбу изгнать демона. Но вместо демона они обнаружили призрак лучника, чьи ужасные планы он, Хиромаса, и сорвал.

Хиромаса покачал головой, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь, ну хоть что-то, что могло вызвать такой ответ Сэймэя, но попусту. Он вызвал слугу и приказал одеваться, чувствуя боль и в боку, и в сердце. Сунул оберег в пояс, чтобы он оказался поверх раны.

Испытывая сильнейшее нетерпение, он не стал ждать, пока запрягут воловью повозку, и взял коня, невзирая на увещевания старшего слуги и его беспокойство о том, что в таком состоянии скачка может оказаться губительна.

В таком состоянии… В памяти вспыхнула картина, как Сэймэй насмешничал, повторяя эти же слова на следующий день после того, как на него напал ёкай. «Дорогой мой Хиромаса, ты мне прямо-таки как мать! Не нужно чересчур волноваться».

«Я не хочу быть твоей матерью, Сэймэй, — с горечью подумал Хиромаса. — И я не хочу быть для тебя лишь еще одним воспоминанием».

С трудом, стиснув зубы от боли, он взобрался на коня и поскакал в сторону усадьбы Сэймэя. Каждый удар копыт по неровной дороге отдавался в его раненом боку, но Хиромаса не обращал внимания на то, что липкая горячая кровь начала просачиваться сквозь повязку. У него была цель, он на полном скаку вылетел из городских ворот, и ничто и никто не смог бы встать на его пути.

Ворота усадьбы Сэймэя были как всегда открыты нараспашку, а неухоженный дикий сад кипел множеством цветов, источающих невероятную смесь ароматов. Даже воздух от этого казался густым, и Хиромасе стало трудно дышать. Он соскользнул с коня и на мгновение вцепился в седло, чтобы не упасть. А потом он просто оставил коня, даже не потрудившись привязать его.

Хиромаса, пошатываясь, устремился по извилистой тропинке, продираясь через заросли цветов и кустов к дому. Он отбросил все правила приличия и соблюдение протокола, отмахиваясь от шикигами, и, шатаясь, упрямо шел через сумрачные комнаты, пока не добрался до энгавы, выходящей в сад. Там он увидел сидящую и прислонившуюся к опорной балке знакомую фигуру, одетую в бело-голубые шелка — Сэймэй был на своем привычном месте, в одной руке держа любимый веер, в другой — чашечку вина. Сэймэй, такой же, как обычно, каким всегда и был. Хиромаса, тяжело ступая, пересек энгаву и встал, покачиваясь.

Сэймэй безучастно поднял взгляд.

— Ты не пришел, — несчастным голосом произнес Хиромаса. — Ты не пришел, Сэймэй.

— Сядь, Хиромаса, — голос Сэймэя был таким же невыразительным, и это лишь разозлило Хиромасу.

— Я не хочу сидеть.

— Сядь, ты истекаешь кровью.

— Плевать.

И Хиромасе в самом деле было плевать. Ему было все равно, даже если вся его кровь вместе с жизнью вытечет из него, и на досках энгавы Сэймэя от него останется лишь пятно. А в самом деле, это была недурная мысль — оставить нечто подобное, что Сэймэй будет вынужден видеть каждый день и чего не сможет избежать…

— Хиромаса, — мягко сказал Сэймэй. — Прошу тебя, сядь, пока ты не упал.

Хиромаса все-таки признал мудрость совета — голова гудела, и шум крови в ушах был похож на водопад. Он сел.

— Сэймэй, — сказал он, — почему?

— Все когда-нибудь заканчивается, — Сэймэй изучал свой сад отстраненным взглядом. — Все, Хиромаса.

— Но почему? И почему именно сейчас? Что я сделал? — Хиромаса повернулся к Сэймэю. Он ужасно устал и все еще был зол, но сильнее всего он испытывал отчаянный страх. — Скажи, что я сделал не так, и я это исправлю!

Сэймэй опустил голову, и Хиромаса больше не мог видеть его глаз.

— Ты ничего не сделал. Ничего, кроме того, что ты тот, кто ты есть.

Хиромаса схватил Сэймэя за шелк каригину и сжал в кулаках.

— Тогда я изменюсь! Я стану другим! Я смогу это сделать! Просто скажи, чего ты от меня хочешь?

Сэймэй резко поднял голову и посмотрел на него пристальным и колким взглядом.

— Ты можешь перестать быть человеком, Хиромаса?

— Я не… Подожди, что ты имеешь в виду?

Воздух сгустился, Хиромаса сглотнул и с трудом сделал вдох.

— Как я могу перестать быть человеком?

— Не можешь, — Сэймэй накрыл его руки своими и тактично вытянул шелк из побелевших кулаков Хиромасы. — Не можешь. Ты человек, и ты можешь быть ранен, и твои раны кровоточат, — он коснулся выступившего на одежде кровавого пятна. — Они так легко кровоточат…

— О чем ты? Ты тоже истекал кровью, Сэймэй. Ты чуть не погиб. Я был там и все видел.

— Люди такие хрупкие. Они стареют. Они умирают.

— Опять ты про возраст? — Хиромаса с досадой взмахнул руками. — Ты не бессмертен, Сэймэй! И ты это знаешь!

— Да, но я не такой же, как ты. Вспомни того ёкая и его яд. Скажи, ты смог бы остаться без единой царапины? — Сэймэй закатал рукав и показал плечо. — Помнишь это? Если бы тот ёкай вместо меня укусил тебя, Хиромаса, как ты думаешь, протянул бы ты больше нескольких мгновений?

— Не смеши меня! Что касается этого, — он указал на свою рану, — так это действительно просто царапина. Она заживет. Мне почти не больно.

— Это потому, что я был рядом и спас тебя.

— Спас меня?! Это я спас тебя, Сэймэй!

— Ох, Хиромаса. Не будь глупцом, — Сэймэй поднял взгляд и печально улыбнулся. — Глупый, храбрый, хороший Хиромаса. Однажды, в один из таких случаев, ты погибнешь, и если это случится потому, что ты закроешь меня собой…

— Это ты глупец, Сэймэй! — заорал Хиромаса. — Я уже умирал, Сэймэй, дважды! И оба раза ты вернул меня.

— И в последний раз я едва сумел это сделать, Хиромаса! — Сэймэй отстранился, поднялся и, повернувшись спиной, прислонился плечом к опорному столбу энгавы. — Ты умирал, а я не мог справиться с демоном, потому что отвлекался. И отвлекал меня страх, что тебя больше не будет в этом мире.

Хиромаса уставился на него, вспоминая.

«Мои заклинания… они почему-то не действуют на тебя должным образом…»

«Разве я не могу прийти от чего-нибудь в смятение?..»

… И его собственная неспособность понять.

— Так вот почему все это… Ты боялся… потерять меня.

Сэймэй кивнул.

— И когда ты выжил, я был так счастлив, что совершил оплошность. Я знал, что это было ошибкой — позволить всему зайти так далеко, но…

— Но я неотразим?

Сэймэй фыркнул от смеха.

— И еще очень скромен.

Хиромаса, кряхтя от боли, неуклюже поднялся.

— Знаешь, что я думаю, Сэймэй? Ты не меня боишься, а себя. Ты себя защищаешь, не меня.

— Ты ошибаешься. Я не умею нести ответственность…

— А кто просит тебя нести ответственность? — у Хиромасы снова зашумело в ушах, но гораздо сильнее застучало его сердце. Он рванулся вперед, схватил Сэймэя и повернул его лицом к себе. — Сэймэй. Я знаю, ты думаешь, что я смешон или туповат…

— Хиромаса…

— Нет-нет, не возражай. Я знаю, что это правда. Я глупый человек, и порой я не понимаю, что происходит. Но теперь я могу сказать тебе вот что: никогда я не бывал так глуп, как ты сейчас.

Сэймэй изумленно уставился на него.

— Ты великий человек, Абэ-но Сэймэй, и у тебя множество талантов. Ты способен побеждать демонов и предсказывать будущее, а еще читать мои мысли. Но ты не можешь прочесть то, что в твоем собственном сердце, и то, что находится там, в глубине твоего сердца, пугает тебя.

Для Хиромасы в его нынешнем состоянии связать вместе столько слов было просто подвигом; каждое мгновение он мог зашататься и упасть, поэтому продолжил:

— Ты… это ты, Сэймэй, и ты можешь умереть или жить, или превратиться в лису, или еще что-нибудь. Я всего лишь человек, и я могу истечь кровью и даже умереть. А возможно, мы оба будем жить вечно. Кто знает?

— Кто знает, — тихим эхом отозвался Сэймэй. — Ты не должен верить в сказки. Я могу видеть будущее, Хиромаса, но даже я не знаю правды.

— Мы и есть правда, Сэймэй. Ты и я. Что нам еще надо?

— Что еще? — Сэймэй резко втянул воздух, вставший в горле комом. Он прикрыл рот рукой и снова прислонился к столбу. — Мне страшно сейчас, как никогда в жизни, Хиромаса. И я не знаю, что делать.

— Ох, Сэймэй, — Хиромаса обнял его и почувствовал, как быстро колотится сердце Сэймэя рядом с его собственным, вместе с ним. — Хочешь, я открою тебе тайну? Я вообще никогда не знаю, что делать, и всегда боюсь. Как и все вокруг. Такова наша сущность. Мы люди. Ты просто становишься человеком.

Сэймэй мягко рассмеялся ему в ухо, но руки его сжали складки одежды Хиромасы.

— Я не уверен, что это похвала.

— Нет, для тебя — конечно нет, — Хиромаса улыбнулся ему в щеку. — Если тебя это успокоит, я могу предсказать тебе наше будущее.

— Ты сможешь, Хиромаса?

— Конечно, — он ослабил хватку, отступил назад, но все еще продолжал цепляться за плечи Сэймэя. — Для начала я вижу нас лежащими, потому что у меня ужасно кружится голова. Потом мы будем пить вино. Затем мы будем лежать вместе и осторожно наслаждаться друг другом. И наконец, я вижу, что никогда не отпущу тебя. Ты мой, Сэймэй, и ты останешься моим, нравится тебе это или нет.

Сэймэй откинул голову и рассмеялся. Когда его смех стих, он взглянул на Хиромасу, и во взгляде его было столько любви, что Хиромаса забыл, как дышать.

— Как жестоко! Ну как я могу бороться с таким сильным противником? — Сэймэй поднял руку и коснулся щеки Хиромасы. — Хорошо. Ты выиграл, Хиромаса. На этот раз. А что касается завтра… — он отвел глаза, посмотрел вдаль, но лишь на мгновение. — Впрочем, неважно. Идем внутрь.

Хиромаса вздохнул с облегчением.

— Наконец-то!

Сэймэй улыбнулся и наклонил голову, оценивающе изучая Хиромасу.

— Я с самого начала знал, что ты хороший человек, Минамото-но Хиромаса. Но я чувствую, что мне нужно научиться быть с тобой более осторожным. У тебя всегда был пыл щенка, но теперь я вижу, что ты вырос в волка.

Хиромаса склонил голову, до смешного довольный похвалой.

— И последнее, Сэймэй — лиса всегда становится добычей волка.

— Неужто? — Сэймэй хитро улыбнулся и протянул руку Хиромасе. — Возможно. Возможно, так и будет.