Hono cho
Нет ничего утомительнее, чем присутствовать при том, как человек демонстрирует свой ум. В особенности если ума нет. Эрих Мария Ремарк
Выполнен на Фандомную Битву-2015 для команды fandom Abe-no Seimei 2015
Название: Убийца соколов
Переводчик: Hono cho
Бета: Сикигами
Иллюстрации: Northern Fox
Оригинал: glitterburn, The Hawk Killer, разрешение получено
Размер: макси (31 805 слов по оригиналу, 28 921 слово в переводе)
Пейринг/Персонажи: Абэ-но Сэймэй/Минамото-но Хиромаса (посмотреть в отдельной вкладке)
Категория: слэш
Жанр: драма
Рейтинг: PG-13
Канон: Onmyoji, Onmyoji II
Краткое содержание: Бедный провинциальный дворянин Минамото-но Хиромаса прибывает в столицу, чтобы восстановить положение своей семьи, но встречает препоны на каждом шагу, пока эксцентричный и очень богатый господин Сэймэй не предлагает Хиромасе свое покровительство. Положение Хиромасы начинает упрочиваться, и в связи с этим его родственник, господин Тонага, начинает проявлять интерес к судьбе Хиромасы. Дружба Сэймэя с бывшим императором Ёдзэем делает Сэймэя для Хиромасы неудобным компаньоном, но когда Хиромасу оклеветали, обвинив в гибели императорских соколов, Сэймэй оказывается единственным, кто может его спасти.
Примечание/Предупреждения: AU в каноне.


Глава 7


К тому времени, как они пришли к боковому павильону, где обитал Ёдзэй, Сэймэй наконец восстановил свое душевное равновесие. Упрятанный на задворках внутреннего дворцового комплекса, Ёдзэй был окружен почтением, соответствующим его титулу, но в то же время содержался вдали от центра власти. Его жилище было обнесено высокой оградой, за которой едва можно было разглядеть внутренние постройки, и единственные ворота украшали фуды и надписи из буддийских сутр.

Когда Сэймэй начал проверять деревянные запретные таблички и срывать бумажные фуды, меняя их на новые из принесенного с собой свертка, стражи, охранявшие ворота, отступили на безопасное расстояние. Когда все фуды были заменены, Сэймэй подал стражам знак. Они ушли в караульную, вынесли оттуда жаровню, поставили ее напротив Сэймэя и снова отошли подальше. Сэймэй положил бумажный сверток вместе со всем содержимым в жаровню и терпеливо ждал, пока огонь, вспыхнувший с неожиданно яростным жаром, не сжег все дотла.

Глядя то на нервно переминающихся стражей, то на совершенно безмятежного Сэймэя, Хиромаса с интересом наблюдал за проведением ритуала.

— К чему такие предосторожности? Я помню какой-то старый скандал вокруг Его Величества государя-инока, который якобы страдал безумием, но это было так давно. Быть может, все эти ухищрения излишни?

— Излишни? — губы Сэймэя изогнулись в кривой улыбке. Когда сверток со старыми фудами превратился в пепел, он отвернулся от жаровни и отпер тяжелые ворота, а затем послал Хиромасе короткий насмешливый взгляд. — Государь-инок Ёдзэй — убийца.

Идея побеседовать с бывшим императором внезапно потеряла всю свою привлекательность. Хиромаса будто врос в землю на безопасном месте снаружи от порога.

— Что?!

— Он убивал людей ради развлечения и азарта, — сказал Сэймэй и ступил в ворота, оставляя их открытыми. — Ты идешь?

— Э-э… — Хиромаса попытался придумать какую-нибудь правдоподобную отговорку, но ничего в голову не приходило, да и снова разочаровать Сэймэя ему совершенно не хотелось. Глубоко вздохнув, он собрал все свое мужество, переступил порог и оказался в саду отрекшегося императора. Держась поближе к Сэймэю, из-за его спины Хиромаса опасливо огляделся по сторонам, ожидая увидеть признаки дурного влияния — мертвые деревья, десятки ворон, каркающих на энгаве, или ручей, наполненный кровью, но он не увидел ничего зловещего, кроме пары пожилых слуг, что неспешно беседовали друг с другом, опершись на лопаты у цветника.

Все вокруг казалось совершенно обычным. Хиромаса придвинулся ближе к Сэймэю и прошептал:

— Сколько людей убил Его Величество государь-инок?

— Несколько десятков, — невозмутимо ответил Сэймэй с удивительно спокойным лицом. Они пошли через сад к основному зданию. — На самом деле, невозможно узнать точное количество. Он не всегда помнит, что сделал — и что делает, — во время припадков безумия.

— Так значит, он и в самом деле безумен… — сглотнул Хиромаса.

— Временами — да.

— Я не боюсь, — сказал Хиромаса.

Сэймэй остановился и очень серьезно посмотрел на него.

— Дело не в страхе, а в понимании. — Он вздохнул и положил руку на плечо Хиромасы. — Государь-инок почувствовал вкус к убийству еще в юном возрасте. Сначала он стравливал животных и наблюдал, как те убивают друг друга, но когда он взошел на престол, то осознал, что получил огромную власть. Он получал удовольствие, глядя на казни и придумывал новые, более жестокие способы убивать преступников. Но этого оказалось недостаточно. Он начал убивать невиновных — прислуживающих ему мальчиков, служанок и слуг, придворных дам. Представь, Хиромаса: император, Сын Неба, живой бог, совершает самые отвратительные и непростительные грехи.

Ужас и жалость охватили Хиромасу.

— Я даже не знал, что происходили такие кошмарные вещи!

— Полную картину держали в тайне от большинства придворных. Великие министры тогда вовремя сумели предотвратить дальнейшие смерти. Они принудили императора отречься от престола, и на какое-то время потрясение от этого приостановило его безумие. Но затем убийства начались снова. — Сэймэй посмотрел в сторону дома. — Он всегда находится под стражей, и ему позволяется выйти за ограду лишь в исключительных случаях. Его Величество государь-инок никогда не очистится от скверны, но ирония заключается в том, что каждая отнятая жизнь добавляет ему год к собственной.

— Как ужасно! — Хиромаса потрясенно прижал руку ко рту и содрогнулся. — Но почему именно ты должен следить за ним? Разве нельзя это поручить какому-нибудь другому оммёдзи?

Сэймэй грустно улыбнулся.

— Он мой друг. Я делаю это с удовольствием.

— Твой друг?! — Хиромаса уставился вслед Сэймэю, направившемуся к дому. — Сэймэй! Подожди меня! — Он побежал догонять друга, не желая оставаться в этом саду в одиночестве. — Сэймэй, а вдруг Его Величество государь-инок не пожелает разговаривать со мной? Может быть, мне лучше пойти домой и…

На энгаву вышел маленький старичок и уставился на них пронзительным взглядом. Хиромаса запнулся. На старике были белые одежды, но даже несколько слоев плотного шелка не могли скрыть почти птичью хрупкость и сухость ледащего тельца. Совершенно седые, белые волосы, сухие и распушенные, стояли ореолом вокруг его головы, как одуванчик. Рот больше походил на прорезь в морщинистой коже, кончик носа крючком загибался к верхней губе, а глазки мерцали, как два осколка отполированного обсидиана.

Сэймэй поклонился. Хиромаса последовал его примеру, чувствуя, как по спине ползет дрожь необъяснимого страха. Когда он выпрямился, то едва поборол желание отшатнуться под горящим, полным невероятной мощи взглядом Ёдзэя.

— Кто это? — Ёдзэй перевел взгляд на Сэймэя. — Он ведь не доктор? Ненавижу докторов. Я сказал им отравить последнего доктора, который докучал мне. Правда, не уверен, что они это сделали. У стражников в наши дни нет яиц. — Бывший император уставился на Хиромасу. — А у тебя есть яйца, сынок?

У Хиромасы отвисла челюсть. Опомнившись и представив, как он сейчас недостойно выглядит, он поторопился с ответом.

— О, да, Ваше Величество государь-инок! И нет, я не доктор.

— Приятно слышать. Сэймэй, будь ты неладен, ответь на мой вопрос. Кто это?

Сэймэй снова поклонился.

— Ваше Величество государь-инок, позвольте мне представить вам Минамото-но Хиромасу, недавно прибывшего из Мусаси и назначенного вчера на должность императорского сокольничего. Также он ваш внучатый племянник, сын бывшего принца Кацуакиры.

— Кацуакира? Мальчишка, которого сослали? — Ёдзэй ухмыльнулся, показав несколько щербин на месте выпавших зубов. — Наказанный за какую-то ерунду из-за того подлеца, министра Сугавары, насколько я помню. Изгнанный до того, как смог защититься. Хотя, если бы он начал оправдываться, он сделал бы себе только хуже. Красивый мальчик, но глупый и доверчивый. Думаю, именно поэтому сторонники Сугавары и выбрали его — высокопоставленный и глупый, как полено.

Хиромаса моргнул, потрясенный прямолинейностью Ёдзэя, но он был вынужден признать правоту старика. Его отец был превосходнейшим лучником и талантливым музыкантом, но на этом его достижения и заканчивались.

— Чего вы ждете? Поднимайтесь. Не можете же вы стоять на холоде. До меня доносятся ядовитые испарения. Я могу их видеть, знаете ли, — Ёдзэй медленно развернулся на одной ноге и пошаркал внутрь дома, волоча за собой белые одежды.

Сэймэй взошел на энгаву, Хиромаса последовал за ним. Они вошли в главную залу, совершенно лишенную украшений, если не считать белых занавесей до пола и таких же белых решетчатых ширм. Ёдзэй остановился посреди залы и рассеянно уставился на дальнюю стену.

— Кацуакира… — задумчиво сказал он после некоторого молчания. — Всегда сочувствовал ему. Сделали из него козла отпущения. Его проклятый род! Мой проклятый род! Но это не отменяет того, что он был глуп. Мне даже фазаны попадались с большим разумом.

— Хиромаса не похож на своего отца, — сказал Сэймэй. — Если не считать внешности, конечно.

— Да уж, конечно, ты это заметил! — ехидно фыркнул Ёдзэй.

Глаза Сэймэя вспыхнули наполовину весело, наполовину предупреждающе.

— Я замечаю многое.

— Не морочь мне голову! — Ёдзэй ткнул в него пальцем. — Тебе нравятся хорошенькие и глупые. Ты терпеть не можешь, когда они начинают умничать и задавать тебе вопросы. Единственная причина, по которой ты отвечаешь на мои вопросы — лишь то, что я бывший император, и если ты мне не ответишь, я придушу тебя на заднем дворе.

Губы Сэймэя изогнулись в безмятежной улыбке.

— Я отвечаю вам, потому что искренне люблю вас, Ваше Величество государь-инок.

— Только ты единственный и любишь, — Ёздэй, шаркая, приблизился и похлопал Сэймэя по плечу. — Единственный, кто не боится такого количества скверны, чтобы сидеть рядом и разговаривать со мной неделя за неделей. Со мной не осмеливаются разговаривать напрямую даже буддистские священники, знаешь ли.

Сэймэй кивнул и, повернувшись, проследовал за бывшим императором в просторные покои, выходящие на пустой, засыпанный гравием двор.

— Я знаю.

Ёдзэй поднял руки.

— Таким образом, я лишен единственной привилегии, о которой могут мечтать низложенные императоры — уединенной монастырской жизни в роскоши. Они даже не позволяют мне перебраться отсюда в какую-нибудь чудесную хижину в горах. Я любил горы, когда был императором. Я мог там скрываться днями напролет, охотясь на кабанов и забивая оленей — ах, как Великие министры рыдали, увидев, как я потрошу милого маленького олененка! О, да, это были старые добрые деньки. Как бы я хотел снова жить в горах…

— Мы уже говорили с вами об этом, — твердо произнес Сэймэй. — В горах есть куда более дикие существа, чем вы. Если вам попадется одно из них…

— Да, да, я превращусь в демона и уничтожу столицу, — вздохнул Ёдзэй. — Хотя это звучит довольно заманчиво.

— Но не для меня, — строго посмотрел на него Сэймэй. — Тогда мне придется убить вас.

Ёдзэй ухмыльнулся, и внезапно его лицо вспыхнуло настоящей злобой.

— Не придется, если я убью тебя раньше, Абэ-но Сэймэй!

Воздух между ними будто затрещал от напряжения. Сэймэй оставался неподвижен и спокоен, Ёдзэй жег его взглядом демонически сверкающих глаз. Встревоженный Хиромаса сделал шаг вперед, отвлекая внимание на себя. Он снова поклонился, когда Ёдзэй посмотрел на него.

— Ваше Величество государь-инок! Как уже сказал вам господин Сэймэй, недавно я имел честь быть назначенным на должность императорского сокольничего. Вчера я встречался со старшим капитаном Киёми и был представлен птицам Его Величества. Как я понимаю, в мои обязанности также будет входить и забота о птицах Вашего Величества. Я надеялся на возможность побеседовать с Вашим Величеством о ваших соколах, чтобы я мог со всем усердием обеспечить им наилучший уход и внимание.

Ёдзэй уселся на подушки, лежащие на возвышении.

— Мои соколы. — Лицо его озарила гордость. — Мои птицы превосходят императорских. Подозреваю, что Киёми не позволил тебе и ногой ступить на мою соколятню, не так ли?

— Да, Ваше Величество государь-инок. — Хиромаса и Сэймэй преклонили колени на почтительном расстоянии от Ёдзэя.

— Хорошо. Я не люблю, когда беспокоят моих птиц. Не желаю, чтобы они становились слишком ручными. Ловчие птицы — не домашние питомцы. Они убийцы. Если нянчиться с ними, как с детьми, то они станут слабыми и мягкими. Ты когда-нибудь видел, как охотятся дикие соколы? Они жестоки. Свирепы. Пойманных птиц надо натаскивать так, будто они все еще дикие.

— Благодарю вас за наставление, Ваше Величество государь-инок, — кивнул Хиромаса.

— Я еще не закончил, мальчик! — Ёдзэй постучал костяшками пальцев по помосту. Вошел дряхлый слуга. — Отправь послание капитану Киёми. Я хочу, чтобы моих птиц немедленно доставили сюда.

Слуга поклонился и без единого звука вышел.

— Киёми терпеть не может выносить моих птиц из садков. Они кусаются, — Ёдзэй громко расхохотался и гордо добавил: — Они стараются выклевать сокольничим глаза. Я их сам этому научил.

Хиромаса бросил встревоженный взгляд на Сэймэя, но тот внимал беседе с невозмутимым видом. Ёдзэй устроился на подушках поудобнее.

— Скажи, Сэймэй, ты выяснил, что за история там произошла со швеёй и тем чиновником из Управления дворцового гардероба?

— Разумеется, выяснил, Ваше Величество государь-инок…

Следующую четверть часа Хиромаса сидел, всеми позабытый, пока Сэймэй делился с Ёдзэем пикантными сплетнями вперемешку с новыми распоряжениями великих и младших министров, отчетами из провинций и свежими новостями из столицы. Ёдзэй проявлял живейший интерес, задавая вопросы и высказывая свое мнение, и при этом выглядел совершенно обычным человеком.

Заскучав, Хиромаса принялся разглядывать комнату. Она была похожа на обычные покои аристократа… за исключением глубоких царапин на полу. Хиромаса уставился на них, сердце его зачастило, дыхание сбилось. Судя по всему, царапины тщательно пытались заполировать, но они все равно проступали на досках. И оставили их не звериные когти. Хиромаса подавил подступившую тошноту и попытался опять сосредоточиться на легкой, пустяковой болтовне Сэймэя.

Старый слуга вернулся и пробормотал, что птицы доставлены. Ёдзэй сел прямо, глаза его заблестели от нетерпения, и он отдал приказ сокольничим войти во внутренний двор. Он покатился со смеху, когда пятеро новых сослуживцев Хиромасы вышли на площадку с вытянутыми руками — у каждого на запястье сидела птица, крепко вцепившись когтями в рукавицу. У двоих мужчин лица были в запекшейся крови, а лбы и щеки располосованы царапинами от когтей и украшены ссадинами от клювов.

Хиромаса обменялся взглядом с товарищами, на лицах которых застыло угрюмое смирение. Они поклонились, все так же держа птиц на высоко поднятых руках.

— Мои чудесные птицы! — ухмыльнулся Ёдзэй и жестом приказал Хиромасе подняться. — Сходи, взгляни на них. Любуйся на здоровье.

Хиромаса встал и спустился во внутренний двор. Ястреб-перепелятник в конце строя пронзительно закричал и оттолкнулся от руки сокольничего, пытаясь взлететь. Должик, прикрепленный к его путцам, не позволил ему взмыть высоко, и птица упала от рывка, принялась бить крыльями и кричать от ярости, пытаясь выровняться.

Его крики растревожили других птиц, три сапсана и дербник повернули головы и внимательно посмотрели на перепелятника. Один из сапсанов распушил перья и развернул крылья, дербник широко раскрыл клюв, а два других сапсана начали издавать резкие и раздраженные звуки, один из них затанцевал на руке сокольничего.

Стараясь двигаться медленно и давая понять, что от него не исходит никакой угрозы, Хиромаса подошел ближе. Он залюбовался оперением птиц, сравнивая их с соколами Его Величества. Птицы Ёдзэя казались более изящными — это говорило о том, что они чаще летают и охотятся. Особенно сапсаны — они выглядели намного красивее императорских соколов.

Перепелятник снова закричал и уселся ровно. Теперь он наклонил голову, все еще хлопая крыльями, и изо всех сил ударил клювом по запястью державшего его сокольничего. Мужчина даже не изменился в лице, поскольку его рука была защищена толстой рукавицей. Перепелятник разочарованно впился когтями в рукавицу и принялся рвать свои голубые опутенки, так что бубенцы на них зазвенели вразнобой. Он клевал путцы снова и снова и, в конце концов, начал щипать собственную лапу.

Ужаснувшись страданиям птицы, Хиромаса подошел ближе, чтобы помочь ей. Перепелятник отшатнулся и щелкнул клювом, чуть не укусив Хиромасу за палец. Пригнув голову, он угрожающе развернул крылья, а потом снова начал клевать свою лапу. Хиромаса взглянул на сокольничего, но тот безразлично смотрел перед собой, и помощи от него ждать явно не приходилось. Опасаясь, что птица покалечит себя, Хиромаса порылся в накидке и вытащил Ха Футацу. Возможно, музыка хоть как-то отвлечет ястреба. Он поднес флейту к губам и начал играть.

Птица издала пронзительный крик и подняла голову, сверкая глазами. Хиромаса продолжал играть, вызывая мелодии из памяти, переплетая успокаивающие мелодии с более бодрыми ритмами. Перепелятник взъерошил перышки на голове, еще раз крикнул и, хлопнув крыльями напоследок, спокойно уселся на рукавице. Хиромаса не прекращал играть, понимая, что все пять птиц смотрят на него. Похоже, им нравилось представление — их сверкающие глаза следили за Хиромасой, пока он прохаживался вдоль шеренги сокольничих туда и обратно.

К тому времени, когда он закончил играть, один из сапсанов уснул. Другие птицы сидели тихо и послушно. На лицах сокольничих отразилось радостное удивление, и даже Ёдзэй выглядел очень довольным.

— Унесите птиц обратно в садки, — приказал он. — Передайте Киёми, чтобы осмотрел перепелятника. Он не может быть уж настолько голоден и зол, чтобы грызть самого себя. Проследите за этим, иначе я с вас всех головы поснимаю. А ты, Хиромаса, здорово это придумал. Я слышал, что птицы Его Величества не против того, чтобы сокольничие им пели. Всегда думал, что это дурацкая затея, но флейта, похоже, сработала. Моим птицам не нужно постоянно быть жестокими, во всяком случае, они не должны нападать на самих себя и друг на друга. Я хочу, чтобы ты по-особенному ухаживал за моими соколами, понял? Играй им каждый день, когда будешь на службе.

— Да, Ваше Величество государь-инок, — поклонился Хиромаса.

После того, как сокольничие с птицами удалились, Ёдзэй, казалось, приуныл. Он снова заговорил с Сэймэем, но начал терять нить беседы и путаться в словах. Все чаще он застывал, неподвижно уставившись на внутренний двор, и Хиромаса начал чувствовать себя неловко. Сэймэй сохранял невозмутимое спокойствие, однако взгляд его стал настороженным. Наконец Сэймэй поднялся на ноги и приблизился к возвышению, где восседал бывший император.

— Ваше величество государь-инок, я думаю, пора.

Ёдзэй закутался в свои одежды.

— Что? Убирайся.

— Ваше Величество! — Сэймэй подошел ближе, и в этот момент Ёдзэй внезапно бросился на него.

Хиромаса ахнул и вскочил на ноги, но Сэймэй отпрянул и сумел увернуться от диких, молотящих ударов Ёдзэя. Бывший император запутался в одеждах, потерял равновесие и растянулся на подушках, задыхаясь от душевных мук. Он издавал страшные нечленораздельные звуки, больше похожие на крики животного, нежели человека, и царапал скрюченными пальцами пол, как когтями. Хиромаса посмотрел на царапины на полу и понял, что это, должно быть, Ёдзэй оставил их в приступе безумия.

— Тише, — пробормотал Сэймэй, присев на возвышение и положив руки на Ёдзэя. — Тише, Ваше Величество! Позвольте мне очистить вас от скверны.

Ёдзэй в отчаянии закричал.

Хиромаса подпрыгнул, когда кто-то коснулся его рукава. Он обернулся и увидел старика-слугу.

— Пойдемте со мной, господин. Вам лучше подождать господина Сэймэя в другом месте. Его Величество государь-инок не любит, когда кто-нибудь из посетителей становится свидетелем изгнания нечистой силы.

— Изгнания нечистой силы? — повторил Хиромаса, испытывая жгучее любопытство, несмотря на потрясение. Он бросил взгляд через плечо и увидел, что Сэймэй, упершись одной рукой в пол, другой придавил сверху спину Ёдзэя. Бывший император изогнулся в совершенно неестественной позе, выпучив глаза и мотая головой из стороны в сторону. С губ его во все стороны летела слюна, и пока Хиромаса с ужасом наблюдал за ним, Ёдзэй вонзил зубы в подушку.

Слуга раздвинул ширму, чтобы скрыть дикую картину. Оттуда донесся негромкий, монотонный голос Сэймэя, читающего заклинания.

Хиромаса глубоко вдохнул и выдохнул. Пройдя несколько шагов, он остановился и обернулся.

— И как часто это происходит?

— Когда как, — пожал плечами слуга. — Все зависит от настроения Его Величества государя-инока, а оно у него колеблется очень часто. Иногда господин Сэймэй посещает его лишь раз в месяц, а в других случаях, как сейчас, раз в неделю. Когда Его Величество государь-инок уж очень сильно беспокоится, у нас есть приказ Его Величества императора требовать постоянного присутствия господина Сэймэя.

— Сдается мне, это очень утомительно для них обоих.

— Так и есть. Его Величество государь-инок теперь проспит остаток дня и большую часть завтрашнего. Что касается господина Сэймэя, то он всегда старается удалиться от двора на какое-то время после ритуала изгнания, — слуга бросил взгляд на ширму, когда из-за нее раздался тонкий вопль. — Мы очень благодарны господину Сэймэю за его вмешательство. Без него все мы, проживающие рядом с Его Величеством государем-иноком, каждый раз, выходя отсюда, были бы вынуждены носить на себе запретные таблички. Господин же Сэймэй все бремя греха берет на себя, чтобы нам не приходилось разделять его.

Вопли и завывания нарастали, звук становился все выше и громче. Хиромаса содрогнулся и зажал уши руками. Слуга же выглядел совершенно равнодушным. Внезапно крик оборвался на самой высокой ноте, и наступившая тишина показалась оглушающей, принося ощущение покоя.

— На этот раз все, — сказал слуга и поклонился Хиромасе. — Прошу меня извинить, господин, сейчас я должен быть с Его Величеством государем-иноком.

— Конечно, — ответил Хиромаса и рискнул заглянуть за ширму.

Старый слуга поспешно засуетился вокруг своего господина, лежащего без сознания, а Сэймэй, склонившись к Ёдзэю, гладя его по голове, отводил растрепанные седые волосы от его безучастного лица. Он что-то сказал слуге, поднялся, встряхнув рукавами, спустился с помоста и, не оглядываясь, вышел из комнаты.

— Сейчас мы должны уйти. — Не сбавляя шага, Сэймэй прошел мимо Хиромасы. — Я прошу прощения за Его Величество государя-инока. Большую часть времени он — исключительно приятная компания.

Хиромаса поспешил за ним. Они вышли в сад, и ворота распахнулись сами собой с такой силой, что полетели мелкие щепки. Хиромаса вскрикнул и посмотрел на Сэймэя, обратив внимание, что в лучах солнечного света глаза Сэймэя стали совершенно черными. Он был странно напряжен, будто пытался обуздать ту темную силу, что он забрал у Ёдзэя.

Когда Сэймэй и Хиромаса появились в воротах, стражи поспешно разошлись в стороны. Ворота снова сами захлопнулись, гремя запретными табличками и шурша бумажными фудами.

— Слуга сказал, что ты делаешь это раз в неделю или больше.

— Да. — Тень прежнего Сэймэя проступила на пустом застывшем лице, и он устало улыбнулся. — Это самый простой способ укротить его безумие. Много лет назад кто-то предлагал отравить государя-инока, но никто не посмел этого сделать. Никто не может просто убить императора, живого бога на земле, даже тогда, когда он отстранен от власти. Простые смертные не вправе решать судьбу таких персон.

Хиромаса задумался, а затем спросил:

— Его Величество государь-инок одержим демонами?

Сэймэй покачал головой.

— Если бы это было так, все было бы намного проще. С демонами я мог бы справиться, как и большинство моих сослуживцев из Ведомства Предсказаний. Но это другое. — Они свернули за угол и направились через внешний пояс дворцовых построек прямо к воротам Тайкэн. — Безумие может быть и священным. Возможно, что государь-инок отмечен богами, и тогда его безумие и жестокость служат каким-то иным целям. Я этого не знаю. Никто не знает. Такого раньше никогда не случалось, сравнить не с чем. Пока ответ не найден, я буду делать для него все, что смогу, чтобы забрать в себя избыток его скверны.

— И как ты очищаешься от этого? — спросил Хиромаса.

— Магией. Купанием в проточной воде. Сплю под полной луной, — выражение лица Сэймэя снова стало отчужденным, а тон резким. На мгновение показалось, что он борется с собой. — Прости. Очень скоро я снова стану прежним, уверяю тебя. Моя грубость временна.

— Все хорошо, — заверил его Хиромаса, заметив, что все, кто попадался им навстречу — от слуг до аристократов — поспешно расступались и освобождали им дорогу, будто они несли на себе огромную грозовую тучу. Возможно, так оно и было, и Хиромаса просто не мог ее увидеть, потому что сам находился внутри этой тучи. От этой мысли ему стало не по себе, и он сменил тему, надеясь отвлечь Сэймэя.

— Птицы государя-инока очень хороши. Думаю, мне понравится с ними работать. И, кажется, я им тоже понравился, во всяком случае, им понравилась Ха Футацу. Я так рад, что ястреб откликнулся на мою музыку.

Стража у ворот Тайкэн расступилась и позволила им пройти. Как только они оказались за пределами дворца, настроение Сэймэя улучшилось. Он ласково посмотрел на Хиромасу.

— Твое присутствие может успокоить самого беспокойного духа.

Хиромаса замедлил шаг и остановился.

— Сэймэй…

Сэймэй тоже остановился и повернулся к нему лицом.

— Пока я буду очищать себя от скверны государя-инока, я обязан жить в уединении. На ближайшие несколько дней я — неприкасаемый. — Он вздохнул и сумел выдавить едва заметную улыбку. — Хорошо, что ты получил новый пост и ранг, Хиромаса. Если ты предпочтешь жить с господином Тонагой или в собственном доме, то, пожалуйста, не беспокойся обо мне.

— Мне не нравится дом дяди Тонаги, — сказал Хиромаса. — Возможно, когда-нибудь в будущем я обзаведусь своим домиком, но до того времени у меня есть комната во дворце. Я пока не знаю, где это, но я уверен, кто-нибудь мне покажет. Я могу остаться здесь и больше не доставлять тебе хлопот.

Казалось, Сэймэя это задело.

— Ты вовсе не доставляешь мне хлопот.

— А разве нет? — спросил Хиромаса, понимая, что, возможно, этот вопрос был слишком щекотливым и совершенно не вовремя заданным.

Едва уловимый розовый оттенок окрасил лицо Сэймэя. Он опустил взгляд.

— В предсказании «И Цзин» ты увидел для меня союзника. Партнера, — Хиромаса набрался мужества и продолжил: — Это был ты?

Лицо Сэймэя снова утратило всякое выражение, и он отвернулся.

— Возможно. А возможно, это была одна из дочерей господина Тонаги. — Он пошел, ускоряя шаг.

Хиромаса смотрел, как он уходит, а затем сказал вслед:

— Я хочу, чтобы это был ты.

Хотя Сэймэй успел удалиться еще на несколько шагов, он услышал. Остановился, поднял голову и оглянулся на Хиромасу, одарив его сияющим взглядом.

— Тогда чего же ты ждешь?

Глава 8


Прошло несколько недель. Хиромаса погрузился в свои обязанности при дворе, ухаживая за птицами императора и государя-инока. Он играл им на флейте и однажды принес вместе с ней Гэндзё на тот случай, если птицам больше понравится звук бива. Однако тетеревятник Его Величества возмущенно кричал все время, что Хиромаса музицировал на биве, пока тот не сдался и не вернулся к Ха Футацу.

Вскоре старший капитан Киёми помимо чистки вольеров доверил Хиромасе кормить и натаскивать птиц. В первый раз выпуская в полет одного из императорских кречетов, Хиромаса дрожал от волнения. Птица была к нему добра и сразу же вернулась обратно, требуя лакомство, которое Хиромаса держал в руке. Во время второго полета кречет возвращаться отказался, и Хиромасу затрясло. Киёми приказал вынести другую птицу, и они продолжили упражнения, пока, в конце концов, кречет не прилетел обратно и не уселся на присаду, не выказывая никакого раскаяния за причиненные Хиромасе волнения.

Киёми частенько стал просить Хиромасу доставить послания во дворец, иногда отправляя его в компании одного из сослуживцев более высокого ранга. Поняв, что таким образом Киёми пытается помочь ему познакомиться с людьми, имеющими власть и влияние, Хиромаса от всей души бурно благодарил его. Киёми лишь со смущенным смехом отмахнулся от его благодарностей.

— Младший шестой ранг — это слишком мало для вас, Хиромаса. Вы заслуживаете намного лучшего. Кто-то из Великих министров наверняка оценит ваши способности и станет продвигать вас на более подходящую придворную должность, но до тех пор я намерен вовсю использовать ваши таланты в уходе за соколами.

— Даже если я стану Главным советником, я все равно буду возвращаться сюда, чтобы поиграть птицам на Ха Футацу, — сказал Хиромаса.

Киёми усмехнулся.

— Из всех обещаний, которые я когда-либо слышал, ваше — единственное, которому я верю.

Императорские сокола питались разной мелкой живностью, которую специально выращивали в столице и ее окрестностях. Господин Тонага, который продолжал принимать участие в судьбе племянника, оказался очень полезным, сведя Хиромасу с торговцами, которые продавали товар высочайшего качества. Хиромаса посетил каждого торговца лично и убедился в состоянии здоровья животных, задавал вопросы о том, на какой пище они были вскормлены, и самолично выбирал кроликов, перепелов, крыс и кур, которым было суждено стать кормом для императорских соколов.

Тонага заявил, что в восторге от успехов Хиромасы, и подарил ему набор красивых красных лакированных коробов для хранения корма для птиц.

Такое исключительное внимание к питанию в сочетании с успокаивающей музыкой вскоре дало свои результаты, и птицы стали выглядеть еще красивее, чем когда-либо. Министры прослышали о чудесах, творящихся на императорской соколятне, и стали отправлять туда слуг, чтобы разузнать секрет. Император приказал подготовить к охоте несколько лучших птиц, а после очень хвалил Киёми за его усердие и заботу. Киёми поклонился и сказал, что не имеет права претендовать на заслуги Хиромасы — и, таким образом, Хиромаса был представлен Его Величеству и имел честь впервые побеседовать с ним, как со своим родным дядей.

Изменения заметили все, кто имел хоть какое-то влияние, и, начиная с этого дня, звезда Хиромасы при дворе начала неуклонно восходить. Со всех сторон посыпались приглашения. Каждый час ему приходили письма — одни с просьбами о помощи в продвижении по службе, другие с намеками на выгодные брачные союзы, но большая часть — с обычными предложениями случайных плотских связей. Хиромаса от всей этой суеты вокруг собственной скромной персоны был сбит с толку, и хотя ему говорили, что некоторые дамы и господа, ищущие его внимания, были очень привлекательными и более опытными, он жаждал общества лишь одного человека.

С той памятной встречи у Ёдзэя Сэймэй продолжал держаться несколько отчужденно. Несмотря на постоянные уговоры и требования Тонаги, Хиромаса отказался покидать дом Сэймэя. Не стал он искать себе жилье и в городе, хотя несколько обедневших придворных предлагали ему свои усадьбы на улицах Нидзё и Сандзё. Всякий раз, когда Хиромаса освобождался от своих служебных обязанностей, он покидал дворец и проводил вместе с Сэймэем и пятью сикигами так много времени, как только мог. Он надеялся, что со временем Сэймэй оттает и позволит ему большую близость, но, хотя они ужинали вместе почти каждый вечер и сидели всю ночь на энгаве, попивая саке, пока луна не начинала клониться к горизонту, Сэймэй продолжал обращаться с Хиромасой, как с добрым другом, но не более.

Это ужасно бесило. Хиромаса пытался намекать, сначала деликатно, затем совершенно прозрачно, но Сэймэй, казалось, ничего не замечал. Однажды ночью Хиромаса пришел в комнату Сэймэя и пожаловался на холод, не дающий ему заснуть. Вместо того чтобы предложить место рядом с собой в своей постели, чтобы они могли спать вместе, согревая друг друга, Сэймэй вручил Хиромасе несколько запасных одежд. От разочарования Хиромаса свалил их на свою постель и остаток ночи нещадно потел под ними.

Было бы легче сдаться и принять ухаживания кого-нибудь из своих поклонников или поклонниц, но Хиромаса испытывал к ним немногим больше, чем вежливый интерес. Мысли о Сэймэе заставляли его дрожать от неудовлетворенного желания; присутствие Сэймэя делало его слабым, счастливым, нервным и полным уверенности одновременно. Никто другой даже близко не вызывал в нем такой привязанности. К тому же трудности лишь раззадоривали Хиромасу. Всего лишь несколько месяцев назад он даже представить себе не мог, окажется в столице и получит должность при дворе, но теперь у него было даже больше, чем он мог мечтать, больше, чем надеялась его матушка. Если он смог получить ранг и должность, почему бы ему не завоевать того, к кому стремится его сердце?

В конце концов, его интерес не был полностью безответным. Сколько бы Сэймэй ни старался обращаться с ним как с другом, Хиромаса ловил бессчетное количество долгих задумчивых взглядов в свою сторону. Конечно, всякий раз, когда Хиромаса открыто и прямо встречал такой взгляд, готовый воспользоваться моментом, Сэймэй тут же отводил глаза, устремляя взор в сад, или звал одну из сикигами. Он никогда не казался взволнованным, но он так же никогда не позволял себе вернуться к той дружелюбно-игривой манере, с которой вел себя при их первой встрече.

Хиромаса терпел, дожидаясь подходящего момента. Его надежды было достаточно, чтобы перенести то разочарование, с которым он возвращался в свою комнату и ложился в постель в одиночестве. Надежды — и воспоминаний о тех задумчивых взглядах вместе с драгоценной памятью об одном утре Пятого месяца.

Тогда Сэймэй вернулся после еженедельного посещения государя-инока Ёдзэя, глаза его были черны от переполнявшей его скверны, а настроение всплескивало волнами то вверх, то вниз. Сикигами скрылись в северном крыле дома, а Хиромаса сидел с Сэймэем рядом, ничего не говоря, просто даря молчаливое утешение, пока не стемнело. То была ночь полнолуния, и Сэймэй вышел в сад. Он лежал на траве, впитывая очищающую энергию луны, пока скверна Ёдзэя постепенно покидала него.

Не в состоянии уснуть, Хиромаса вышел на энгаву и наблюдал за ним. Некоторое время он играл на Гэндзё, касаясь струн с изысканной нежностью, так что музыка была едва слышна. В конце концов, он задремал, свернувшись рядом с бивой, и проснулся почти перед самым рассветом, обнаружив Сэймэя, склонившегося над ним близко-близко, с горящими глазами и распущенными волосами, разметавшимися по плечам, в одном лишь нижнем дзюбане, влажном от росы и облепившем тело. Они потянулись друг к другу, все так же молча, оба испытывая желание. Это был почти поцелуй. Хиромаса чувствовал тепло Сэймэя, слышал его дыхание — но затем Сэймэй отстранился, заголосили хором проснувшиеся птицы, а Хиромаса остался с ноющей болью в груди, вцепившись в Гэндзё.

Вот это было воистину ужасное разочарование.

К середине Шестого месяца у Хиромасы было уже не менее девяти бесед с Его Величеством императором, и он привлек к себе внимание нескольких видных дворян как с Левой, так и с Правой стороны. Великие министры отправили пажа-куродо с визитом в комнату Хиромасы во дворце.

— Младший шестой ранг — это ненадлежащий чин для человека вашего происхождения, — сказал куродо, важно выпятив губы. — Их Превосходительства провели тщательное расследование касательно преступления вашего покойного отца и пришли к выводу, что, по зрелому размышлению, его наказание было более суровым, чем того требовали обстоятельства. И хотя решение Его Величества ныне покойного государя-инока Дайго отменить невозможно, и ваш покойный отец не может вернуть утерянный титул, Их Превосходительства надеются, что вы будете удовлетворены гарантией выдвижения вас на получение младшего четвертого ранга нижней ступени и должности старшего помощника министра при назначениях в следующем году.

Когда эта новость разнеслась по дворцу, на Хиромасу обрушился еще больший поток приглашений, чем обычно. Люди из кожи вон лезли со своими настойчивыми поздравлениями. Ошеломленный таким вниманием, Хиромаса сбежал из дворца в тишину и покой дома Сэймэя. Дома его встретила Ива, приняла верхнюю накидку и принесла менее официальную одежду. Все еще изумляясь своей удаче, Хиромаса присоединился к сикигами в их зале и наслаждался их умиротворяющим обществом.

Сирень и Шафран играли на кото, пока остальные вели беседы. Хиромаса заметил, что за последние недели сикигами значительно пополнили свой словарный запас, и женщины обменялись взглядами и улыбнулись.

— Потому что вы с нами разговариваете, — сказала Сирень.

— А Сэймэй разве с вами не разговаривает? — удивился Хиромаса.

Сикигами захихикали.

— Иногда, — ответила Сирень, — но не часто. Вместо этого мы читаем его настроение.

Хиромаса моргнул.

— Вы можете читать его мысли?

Камелия, смеясь, прикрылась рукавом; глаза ее сияли.

— Настроение, но не мысли. Мы можем сказать, когда он хочет поговорить и когда он хочет помолчать. До тех пор, пока вы не пришли к нам жить, чаще всего он предпочитал тишину. Когда вы во дворце, все зависит от обстоятельств. Иногда он разговаривает, иногда нет.

Что-то сместилось, изменяя перспективу, и Хиромаса резко вздохнул. Он с поразительной ясностью вспомнил перепалку между Сэймэем и Ёдзэем, когда государь-инок сказал, что Сэймэй не любит людей, которые задают вопросы. И все же Сэймэй всегда отвечал на все вопросы, которыми донимал его Хиромаса, даже если ответ бывал расплывчатым или и вовсе бессмысленным. Он также вспомнил, что Ива давным-давно сказала ему. Тогда он не понял, но сейчас…

Он повернулся к ней.

— Госпожа Ива, помните, вы как-то говорили мне, что я должен быть терпеливым с Сэймэем? Тогда вы сказали мне, что он — как вы…

— Он как сикигами, — она улыбнулась, и на щеках ее показались очаровательные ямочки. — Призвать его к себе — большой труд, но это стоит всех усилий.

Хиромаса мягко рассмеялся на выдохе.

— Да. Да, он такой, — он оглядел женщин с улыбкой. — Вы все такие, — он помолчал, не зная, как продолжить. — Я…

Ива кивнула.

— Он в своей рабочей комнате.

— А! — Хиромаса сглотнул от волнения.

Сирень вручила ему кувшин с вином. Шафран дала две чашечки. Сикигами ободряюще улыбнулись и вышли, оставив его в одиночестве.

— Очень хорошо. — Хиромаса поднялся на ноги, пытаясь не обращать внимания на напряженный узел в животе и трепет предвкушения в горле. Уж если даже сикигами начали подталкивать его к действию, значит, и впрямь наступил лучший момент для того, чтобы поговорить с Сэймэем начистоту. Не то, чтобы Хиромаса когда-либо стеснялся выказать свои чувства, но, возможно, он действовал слишком незаметно и слишком боялся потерять единственного настоящего друга.

Но довольно. Он признается, несмотря ни на что.

Решимость Хиромасы продлилась ровно до порога комнаты Сэймэя. Там его смелость сложилась и упорхнула, как бумажная куколка на ветру, и когда Сэймэй оторвался от работы, поднял взгляд и улыбнулся, Хиромаса выставил перед собой кувшин с чашечками и выдавил:

— Я подумал, может, тебя мучает жажда?

— Как любезно с твоей стороны! Спасибо! — отложил свои книги Сэймэй.

Сэймэй


Хиромаса сел напротив и налил в чашечки вина, пытаясь придумать какую-нибудь невинную тему для беседы — любую, с которой он бы смог перевести разговор в нужное русло.

— Я слышал о визите пажа и обещании выдвинуть тебя на четвертый ранг. — Сэймэй поднял за него чашечку. — Поздравляю. Скоро ты вознесешься слишком высоко, чтобы общаться со мной.

Хиромаса издал короткий нервный смешок.

— Не говори глупостей.

— Я серьезен, — Сэймэй посмотрел на него поверх чашечки с вином. — Мое влияние при дворе, значительно превышающее мой ранг, и мое головокружительное богатство, позволяющее мне слишком много свободы действий, на самом деле вызывают у высокопоставленных дворян сильнейшую досаду. Я понимаю, что наши… отношения, по-видимому, подходят к естественному концу. Мне было очень приятно помочь тебе встать на ноги, но сейчас ты нашел свой путь при дворе, и так и должно быть. Отныне ты должен очень осторожно и тщательно выбирать себе друзей.

Пораженный этим откровением, Хиромаса отставил нетронутую чашечку.

— Я бы никогда не позволил себе такую чудовищную неблагодарность — отказаться от тебя из-за какой-то разницы в рангах! — Он выдержал взгляд Сэймэя. — Сэймэй, мы друзья. А для меня это кое-что значит.

— И для меня тоже, но то, что позволено провинциальному дворянину и человеку младшего шестого ранга, то вряд ли будет позволительным, когда он поднимается на четвертый ранг, — мягко улыбнулся Сэймэй. — Некоторые вещи просто не делаются.

— А мне плевать.

Сэймэй вздохнул.

— Хиромаса, моя дружба с государем-иноком Ёдзэем может навредить тебе, а я этого не допущу. — Он опустил взгляд и сказал в чашечку: — Я слишком сильно переживаю за тебя, чтобы причинить тебе хоть малейшее страдание.

Хиромаса с силой выдохнул.

— Все при дворе знают, что мы с тобой — друзья, и никто по этому поводу никаких замечаний не отпускает. Дядя Тонага и несколько других дворян до сих пор настаивают, что ты странный и опасный, но, честно говоря, я думаю, что мой отказ покинуть тебя, покинуть твой дом — я имею в виду, твой дом и дружеские отношения с тобой, — заставил их задуматься. Я полагаю, люди признают тебя гораздо больше, чем ты думаешь. Даже со всей этой скверной, хотя это еще и вызывает беспокойство. Но меня это не волнует, и я живу здесь, так что я не вижу причин, почему это должно волновать кого-то еще.

Сэймэй мягко рассмеялся.

— Ты очень хороший человек, Хиромаса. Ты видишь во всех и во всем только положительные стороны.

— А ты никому не доверяешь.

— Верно. Не доверяю, — Сэймэй сделал еще один глоток вина.

— А еще просил меня довериться тебе при первой нашей встрече!

— Просил. — Сэймэй помолчал, затем поднял бровь, и лицо его приняло лукавое выражение. — Ну, что ж, выходит, я полон противоречий.

— Нет, — сказал Хиромаса, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. — Я думаю, ты просто боишься.

Между ними повисла долгая тишина, и Хиромаса уже начал жалеть о том, что сказал. Ему пришло в голову, что лучше убраться отсюда подобру-поздорову — но сколько же можно убегать?

— Ну, ну, — в конце концов мягко сказал Сэймэй. Он поставил чашечку и сложил руки на коленях. — Какие же еще черты моего характера тебе хотелось бы узнать?

— Сэймэй… — Хиромаса подавил вздох разочарования. Это было не то, чего он хотел. — Ты мастер Инь-Ян. Ты можешь все, но твои единственные друзья — безумный свергнутый император да я, а теперь ты хочешь оттолкнуть меня. — Он потянулся к Сэймэю, но опустил руку, так и не решившись прикоснуться. — В тот день, когда мы впервые встретились… почему ты помог мне?

Сэймэй сидел неподвижно, уставившись на чашечку с вином.

— Я видел, что ты идешь. Это было предопределено — написано по звездам и предсказано во всех известных мне видах гадания. Я ждал тебя. Я хотел посмотреть на тебя. Хотел узнать, на самом ли деле в этом мире может существовать некто настолько чистый и с такими удивительно добрыми намерениями. Знаешь, я не верил в это. Но ты был, и это оказалось правдой, и единственным, кто понял это, был демон у ворот Судзаку.

— Демон? — повторил Хиромаса, чувствуя легкое головокружение.

— Да, — улыбнулся Сэймэй. — Ха Футацу — демоническая флейта. Я же говорил тебе, что этот незнакомец у ворот Судзаку очень проницателен. Он отдал бы флейту только тому, кто стоит песен Ха Футацу.

— Демон! — Хиромаса стряхнул оцепенение и уставился на Сэймэя. — И ты ждал меня? Ты знал, что я буду в тот день на улице Нисики?

— Да, — Сэймэй пошевелил руками, расцепляя пальцы и сцепляя их снова. — Никто бы не помог тебе, и это привело меня в ярость. Твоя собственная семья отвергла тебя, отказываясь видеть в тебе эту доброту, и я… я не выдержал. Я должен был что-нибудь сделать. Потому что ты был другой. Столица не заразила тебя своей алчностью и жаждой власти. Я смотрел на тебя и видел надежду. От тебя исходили свет и радость. Ты был чист, добр и совершенен во всех отношениях.

Хиромаса едва дышал.

— А сейчас?

Сэймэй поднял голову.

— И сейчас я вижу в тебе те же качества. Столица не испортила тебя. И никогда не испортит. Неоскверненная душа так редка, Хиромаса. Так редка.

Хиромаса выдержал его взгляд.

— Так ты поэтому не хочешь прикасаться ко мне?

Сэймэй втянул в себя воздух… и выпустил почти с шипением.

— Я не могу доверять себе.

— Ты не осквернишь меня. — Преисполнившись уверенности, забыв о страхе, Хиромаса подался вперёд. — Сэймэй. Мне не важно, что ты принимаешь на себя скверну от общения с государем-иноком. Мне не важно, что ты наполовину лис. Я готов. Это то, чего я на самом деле хочу — если и ты тоже этого хочешь.

Сэймэй сидел совершенно неподвижно.

— Меня беспокоит не лисья половина моей натуры.

Хиромаса придвинулся ближе, взял Сэймэя за руку и положил ее себе на горло между слоев шелка, приглашая к большему.

— Попробуй. Лишь один раз. Если я тебе не понравлюсь, мы больше не будем об этом разговаривать.

У Сэймэя вырвался удивленный смех.

— Скорее это я тебе не понравлюсь.

— Никогда, — Хиромаса склонил голову и поцеловал руку Сэймэя, сдвинул белый и фиолетовый шелк рукавов и прижался губами к запястью.

— Никогда, — повторил он, привлекая Сэймэя к себе. — Никогда, Сэймэй, никогда.

Глава 9


Теперь его жизнь была совершенна.

Хиромаса вернулся ко двору, сияя счастьем, и если люди шептали ему на ухо неприятные вещи о выбранном любовнике, он списывал это на их собственное разочарование из-за крушения планов, и не обращал на их слова никакого внимания.

Господин Тонага вообще ничего не сказал, однако перестал настаивать, чтобы Хиромаса переехал в его дом. Так же Тонага стал приглашать его гораздо реже, и несколько дядиных друзей последовали этому примеру. Впрочем, Хиромасу это ни в малейшей степени не заботило. Его дни были заняты уходом за императорскими соколами и визитами к новым знакомым, а ночи всецело принадлежали Сэймэю.

Хиромаса старался не пренебрегать служебными обязанностями и стал трудиться еще усерднее, чтобы никто не мог сказать, что любовь отвлекает его от службы. Старший капитан Киёми оценил его старания и приставил его ухаживать исключительно за любимыми соколами императора. Когда государь-инок Ёдзэй прослышал об этом, он потребовал, чтобы Хиромаса ухаживал и за его птицами тоже.

Однажды утром Хиромаса прибыл на соколятню и обнаружил Киёми очень обеспокоенным.

— Тут что-то не так, — сказал Киёми, сдвинув тяжелые брови в одну линию. — Соколы Его Величества выглядят вялыми. Они не хотят есть, их движения замедлены. Не могли бы вы сыграть им на флейте? Может быть, это подбодрит их?

— Конечно, — Хиромаса достал Ха Футацу, пересек двор и вошел в садки императорских соколов. При одном взгляде на птиц, поникших на своих насестах или сидящих с несчастным видом на полу, сердце Хиромасы сжалось. Он надеялся, что они не заболели. Птичьи болезни зачастую были очень заразны и могли уничтожить соколов всех до одного, однако до сих пор ни он сам, ни его сослуживцы не замечали никаких признаков заболевания.

Стараясь скрыть беспокойство, Хиромаса прошелся туда и обратно вдоль садков, сыграв несколько мелодий. Пара птиц слабо ответила, повернув головы и похлопав крыльями, но музыка не дала большого эффекта даже тогда, когда он заиграл любимые мелодии соколов, которые всегда взбадривали их. Он обернулся и увидел в дверях Киёми и одного сокольничего, расстроено опустивших плечи.

— Может быть, нам стоит дать им полетать? — предложил сокольничий. — Раз ничего не помогает, возможно, полеты сработают.

— Нет ли здесь врача для животных, с кем бы мы могли посоветоваться? — спросил Хиромаса, пряча флейту за пояс под накидкой. — Должен же быть в столице хоть один человек, который сможет распознать признаки болезни и излечить птиц?

Киёми покачал головой.

— У меня самый большой опыт в том, что касается ухода за соколами. Я думал, что видел все птичьи болезни, думал, что изучил их все. Но это выше моих способностей. Ведь не было никаких признаков — вообще ничего. Так не бывает. Единственное, что приходит мне в голову, — на птиц наложили заклятье или порчу.

Хиромаса в панике посмотрел на птиц.

— Но кто мог сотворить такую жестокость? Господин, мы должны убедиться. Мы должны послать за мастером Инь-Ян. За всеми мастерами. Если это проклятье, они найдут, как его снять.

— Да. Давайте попробуем, — Киёми жестом подозвал сокольничего. — Бегите в Ведомство Предсказаний и попросите всех до одного оммёдзи немедленно прийти сюда.

Сокольничий поклонился и убежал. Киёми повернулся к Хиромасе.

— А пока мы можем проверить, будут ли птицы летать. Помогите мне вынести наружу присады.

Соколы едва подали голоса, жалуясь, когда их вынесли во двор и расставили присады вокруг площадки. Хиромаса усадил одного кречета на рукавицу. Птица сидела, нахохлившись и дрожа.

— Давай, — Хиромаса подбодрил его. — Лети. Давай же, лети!

Кречет издал страдальческий вопль и с трудом поднялся в воздух. Он сделал несколько вялых взмахов крыльями, после чего обессилено рухнул на землю, ударился с жалобным криком и затих.

— Нет! — Хиромаса бросился к нему и поднял кречета. Тот не шевелился. Глаза Хиромасы наполнились слезами, и он прижал безжизненное тельце к груди, подняв взгляд на подошедшего Киёми. — Он мертв, господин. Он мертв.

— Это катастрофа… — с трудом вымолвил Киёми, глядя перед собой ошеломленным остановившимся взглядом.

С южной стороны двора раздались пронзительные крики и хлопанье крыльев. Шум становился все громче, и императорские птицы тоже забеспокоились на своих насестах. Киёми помотал головой, приходя в себя.

— Соколы Его Величества государя-инока требуют, чтобы их выпустили полетать. Это просто благословение, что хотя бы их не коснулось это недомогание. Его Величество император привязан к своим соколам, но не чрезмерно. А вот Его Величество государь-инок наверняка убил бы нас всех, если бы хоть одно перо упало с его драгоценных птиц.

Шум из соколятни Ёдзэя не утихал. Хиромаса поднялся на ноги, все еще держа в руках мертвого кречета.

— Наверное, птиц Его Величества стоит занести внутрь.

— Нет. Они останутся здесь, пока оммёдзи не обследуют их, — Киёми в ярости развернулся на дикий гвалт, издаваемый птицами Ёдзэя. — Это нелепо! Если их не выпустить, они поубивают друг друга! Хиромаса, отнесите кречета внутрь и заверните во что-нибудь, мы похороним его позже. Затем возвращайтесь и помогите мне с этими сумасшедшими птицами государя-инока.

Киёми зашагал через двор, а Хиромаса понес мертвого кречета обратно на соколятню. Он погладил голову птицы и перышки на груди, горюя о потере. Если это и впрямь было проклятье, он надеялся, что Сэймэй и его сослуживцы смогут снять его до того, как погибнет еще больше птиц.

Он положил кречета в простой шелковый мешок, обернув в него, как в саван, и задержался, все еще переживая в памяти тот страшный момент, когда птица упала с неба, как вдруг услышал крик.


изображение изображение изображение изображение