Hono cho
Нет ничего утомительнее, чем присутствовать при том, как человек демонстрирует свой ум. В особенности если ума нет. Эрих Мария Ремарк
Выполнен на Фандомную Битву-2015 для команды fandom Abe-no Seimei 2015
Название: Убийца соколов
Переводчик: Hono cho
Бета: Сикигами
Иллюстрации: Northern Fox
Оригинал: glitterburn, The Hawk Killer, разрешение получено
Размер: макси (31 805 слов по оригиналу, 28 921 слово в переводе)
Пейринг/Персонажи: Абэ-но Сэймэй/Минамото-но Хиромаса (посмотреть в отдельной вкладке)
Категория: слэш
Жанр: драма
Рейтинг: PG-13
Канон: Onmyoji, Onmyoji II
Краткое содержание: Бедный провинциальный дворянин Минамото-но Хиромаса прибывает в столицу, чтобы восстановить положение своей семьи, но встречает препоны на каждом шагу, пока эксцентричный и очень богатый господин Сэймэй не предлагает Хиромасе свое покровительство. Положение Хиромасы начинает упрочиваться, и в связи с этим его родственник, господин Тонага, начинает проявлять интерес к судьбе Хиромасы. Дружба Сэймэя с бывшим императором Ёдзэем делает Сэймэя для Хиромасы неудобным компаньоном, но когда Хиромасу оклеветали, обвинив в гибели императорских соколов, Сэймэй оказывается единственным, кто может его спасти.
Примечание/Предупреждения: AU в каноне.



Хиромаса выбежал с соколятни и замер от ужаса, увидев открывшуюся ему картину. Киёми, шатаясь, метался по двору, кровоточащие рваные раны покрывали его лицо и руки. Шапочка валялась на земле, волосы были клоками вырваны, а вся одежда висела лохмотьями. Наполовину ослепленный текущей по лицу кровью, он старался успеть отвязать как можно больше соколов императора, а в это время пять соколов Ёдзэя набрасывались на ослабевших, беспомощных императорских птиц, выбирая по одному, сбивали их на землю и рвали на части, выпуская кровь и внутренности. В воздухе стоял адский шум, пронзительные крики боли и торжества. Киёми в панике закричал, отчаянно зовя на помощь, и Хиромаса, опомнившись, взял себя в руки.

Он бросился вперед, на ходу снимая с себя накидку, набросил ее на трех уцелевших птиц императора и тут же стащил их с насестов, словно неводом, скрутив накидку наподобие мешка. Бубенцы на путцах зазвенели, должики перепутались. Птицы слабо копошились под узорчатым шелком, но были в безопасности, скрытые от взора соколов Ёдзэя.

Вызывающе крича, дербник Ёдзэя налетел на Хиромасу, и тот пригнулся. Дербник тут же набросился на императорского перепелятника, который пытался взлететь, но не мог — должик держал его, точно силок. Сцепившись, две птицы полетели наземь. Хиромаса заорал на них, сорвал с головы шапочку и ударил ею дербника. Соколок обернулся и клюнул Хиромасу, целясь прямо в лицо, — тот едва успел прикрыться руками. Дербник стал клевать ему руки, и тогда Хиромаса бросился вперед и упал на землю плашмя, поймав птицу своими тяжелыми рукавами. Он лежал, стараясь не раздавить дербника, пока тот не перестал сопротивляться.

Задыхаясь, Хиромаса огляделся по сторонам и увидел, что Киёми последовал его примеру, накрыв еще несколько соколов императора своей накидкой. Вдвоем им удалось спасти шесть или семь птиц, но остальные лежали мертвые, разорванные и разбросанные по всему двору.

Перепелятник и три сапсана Ёдзэя победоносно расселись на коньке своего вольера рядком, широко разинув окровавленные клювы и припав к крыше, готовые взлететь и снова атаковать. Хиромаса сел и медленно выпустил дербника из-под рукавов. Птица выпрямилась, зло сверкнула на него глазами, затем вприпрыжку побежала по земле и взлетела с разгона. Поднявшись, она присоединилась к остальным птицам Ёдзэя на крыше, глядевшим с высоты на учиненную ими бойню.

Киёми, пошатываясь, поднялся на ноги и со слезами на глазах огляделся, взирая на учиненный кругом разор. Хиромаса проверил, как там императорский перепелятник, который дрожал от страха, но не двигался с места. Он осторожно усадил ястреба на насест, с опаской поглядывая на птиц Ёдзэя, затем приоткрыл накидку и освободил спрятанных там кречетов и самую любимую птицу императора — самца тетеревятника. Напевая им что-то успокаивающее, Хиромаса поднял их по одному и усадил на насесты.

— Скверна, — выдавил Киёми сквозь слезы. — Это невыносимо. Непростительно.

Хиромаса подошел к птицам, укрытым накидкой Киёми и осмотрел их.

— Мы спасли семь птиц Его Величества, господин.

— А тринадцать погибли! — резко обернулся к нему Киёми, глядя дикими глазами. — Тринадцать птиц погибли — растерзаны пятью соколами! Как такое возможно? — Он развернулся, тыча пальцем в сторону сидящих на крыше птиц Ёдзэя. — Эти птицы — зло, такое же зло, как и их хозяин. Они осквернены. Только демон мог вдохновить их на убийство соколов Его Величества. Должно быть, Ёдзэй наслал свою скверну и заразил ею своих птиц. Нападение на соколов Его Величества равносильно нападению на самого Его Величество. Это самая страшная скверна, какую только можно представить, — он упал на колени и закрыл голову руками, сотрясаясь от рыданий.

Хиромаса присел рядом, стараясь утешить его. В этот миг вернулся сокольничий с несколькими оммёдзи, и воздух наполнился потрясенными и растерянными возгласами. Вызвали дворцовую стражу, слухи молниеносно разлетелись по всему дворцу, и тут же в ворота начали проталкиваться министры, придворные, пажи и прислуга, и возле соколятни раздавалось все больше и больше криков ужаса.

Никто не осмелился пройти во двор и ступить на оскверненную землю. Все остались на энгаве главного здания, указывая на соколов Ёдзэя, громко и тревожно обсуждая, как это всего лишь пять соколов смогли убить так много более крупных птиц.

— Все дело в проклятье! — выкрикнул Киёми, заставляя толпу умолкнуть. — Ёдзэй проклял птиц Его Величества, чтобы они ослабели, и наложил чары на своих птиц, дав им невероятную силу и скорость. Мы пытались, — он указал на себя и Хиромасу, — мы изо всех сил пытались спасти их. Но как мы могли сражаться с такой ужасающей скверной? — Его голос дрогнул, и он снова дал волю слезам. — Мои птицы! Мои прекрасные птицы!

Будто издеваясь над горем Киёми, перепелятник Ёдзэя разразился криком, похожим на хохот.

Пробившись сквозь толпу, во двор ступил Сэймэй. Он на мгновение задержался, взглянув на птиц Ёдзэя, рассевшихся в ряд на крыше, затем присел осмотреть жалкие останки императорских соколов и лишь после этого выпрямился и подошел к мужчинам. Не обращая внимания на Киёми, он посмотрел на Хиромасу.

— Что произошло?

Пытаясь совладать с эмоциями, Хиромаса рассказал ему последовательность событий.

— Господин старший капитан уверен, что Его Величество государь-инок проклял птиц Его Величества императора, — добавил он в завершение своего рассказа. — Сэймэй, пожалуйста, скажи, это правда?

Сэймэй ничего не ответил. Он прошелся вокруг выживших птиц, уныло сидящих на насестах, то приближаясь, то отходя. Снова посмотрел на птиц Ёдзэя на крыше, присел на корточки и тщательно изучил одного из мертвых соколов. Ощупал тельце, сунул пальцы во внутренности, понюхал их, попробовал кровь на вкус. Затем поднялся и направился к императорским садкам.

— Сэймэй? — Хиромаса поспешил за ним, но сутолока у ворот заставила его обернуться. Прибыли господин Тонага и Правый министр, за ними спешили сопровождающие Правого министра придворные. С ними вместе пришли еще несколько дворцовых стражников, и как только Правый министр переварил увиденное, он отдал отрывистый приказ. Все стражники тут же рассыпались по двору и начали обыскивать птичьи садки.

Правый министр величавой поступью пересек двор, рядом с ним рысью трусил Тонага.

— Это безобразие! — заявил Правый министр. — Птицы Его Величества государя-инока напали на птиц, принадлежащих Его Величеству императору, и растерзали их — какой ужас! Отвратительное преступление — преступление, которое совершено, чтобы пошатнуть само основание трона! Почему это произошло — нет, как это произошло?

— Яд.

Слово прозвучало отчетливо, раскатившись по толпе, как волна. Дыхание у Хиромасы перехватило, он повернулся и увидел Сэймэя, который с бесстрастным лицом вышел из соколятни, неся в руках красный лакированный короб. Хиромаса потряс головой, ужас охватил его, сдавливая горло. Нет. Этого не может быть. Это невозможно!

Сэймэй вышел на середину двора и перевернул короб. Оттуда с гнилостным влажным звуком на землю вывалилась куча кроличьих тушек. Правый министр отшатнулся, скривив лицо от отвращения.

Держа короб на вытянутой руке, Сэймэй указал на блестящую внутреннюю поверхность.

— Они были пропитаны ядом. Смотрите, — он сунул короб Правому министру под самый нос. — Видите эти царапины? Тот, кто подготовил эти короба, был воистину умен. Яд был нанесен на внутренние стенки коробов и покрыт защитным слоем. Чтобы он выступил на поверхность, потребовалось время. Тот, кто использовал эти короба, был основательным и заботливым человеком — он не просто споласкивал их водой, а тщательно промывал, выскребал и высушивал. И эти простые действия привели к тому, что защитный слой стерся, а яд выступил на поверхность. Он отравил положенный в короба корм, который убил старых птиц, а более молодые ослабли и стали беззащитны.

Киёми пораженно поднял голову.

— Но соколы Его Величества государя-инока — они были так разъярены…

— Они дикие, — жестко сказал Сэймэй. — Его Величество государь-инок сам выучил их быть жестокими. Дикие существа чувствуют чужую слабость. Они прекрасно знают, когда можно убить. Не нужно винить птиц Его Величества государя-инока за то, что они вели себя согласно своей природе. — Он отбросил лакированный короб в сторону. — Это не проклятье. Птицы Его Величества императора были отравлены.

Сэймэй бросил на Хиромасу короткий непроницаемый взгляд и пошел прочь.

— Яд?.. — Киёми потянулся к коробу.

Чувство вины и ужаса обрушилось на Хиромасу. Красные лакированные короба принадлежали именно ему. Это были его особые короба для корма — подарок господина Тонаги! Потрясенный тем, что невольно стал соучастником преступления, он в отчаянии беспомощно посмотрел на дядю.

Тонага смерил его долгим взглядом, с подчеркнутым равнодушием отвернулся и пошел прочь через двор.

— Что ж, — резко произнес Правый министр. — Яд или проклятье, разницы в этом нет. Скверна есть скверна, и нападение на птиц Его Величества по-прежнему является изменой. Это возмутительное преступление не останется безнаказанным. Стража, взять императорских сокольничих!


Глава 10


Хиромасу поместили под стражу в собственной комнате во дворце, ставни заперли снаружи, а в коридоре поставили решетку, за которой занял пост стражник. Поначалу к Хиромасе шел неиссякаемый поток посетителей, обещавших поддержку и клявшихся, что они уверены в его невиновности. Они говорили, что все его сослуживцы были арестованы и заключены в тюрьму. Позже к нему пришел главный архивариус и мрачно сказал, что мнения начинают склоняться в другую сторону.

— Старший капитан Киёми сообщил Великим министрам, что красные лакированные короба принадлежали вам, — негромко произнес он из-за решетки. — Ваши товарищи-сокольничие подтвердили, что это правда.

Хиромаса вцепился в решетку.

— Это правда. Короба мои. Но я не клал в них яд! Зачем мне это делать? Я любил работу с императорскими птицами. Я бы никогда не сделал ничего, что могло бы навредить им. Господин Киёми это знает. Все это знают!

Главный архивариус бросил взгляд в коридор.

— Киёми почти обезумел от горя. Он любил тех птиц, как своих собственных детей. Обвиняя вас, он видит единственный способ спасти свою шкуру, а другие следуют его примеру. — Он наклонился ближе. — Послушайте, Хиромаса. Если вы знаете хоть кого-нибудь, у кого был повод отравить соколов Его Величества, если вы можете придумать хоть какую-то причину того, что произошло — говорите сейчас.

Хиромаса сделал глубокий вдох.

— Мой двоюродный дядя, господин Тонага подарил мне эти короба.

Главный архивариус удивленно посмотрел на него.

— Зачем же ему желать вам зла?

— Я не знаю. Но именно он дал мне эти короба.

— Хорошо. Я поговорю кое с кем и посмотрю, сможем ли мы докопаться до истины до начала суда.

— До суда?

Архивариус кивнул.

— Завтра, в час Лошади. Его Величество потрясен чудовищной скверной, порожденной смертью его соколов. Половина Ведомства Предсказаний ходит вокруг соколятни и читает заклинания, чтобы поглотить темные силы. Ваш друг Сэймэй постоянно посещает Его Величество государя-инока. Бывший император Ёдзэй впал в совершеннейшее бешенство, когда его обвинили в убийстве птиц Его Величества. К слову сказать, он не стал этого отрицать.

Хиромаса вздохнул.

— Бедный старик.

Главный архивариус фыркнул.

— Он убийца. Приберегите свою жалость для себя. — Чиновник помолчал. — Соберите все свое мужество и разум к завтрашнему дню, если не хотите закончить карьеру при дворе так же, как ваш отец. Помните — ваш отец был принцем. Вы — нет. Если вас признают виновным — казнят.

У Хиромасы зазвенело в ушах от потрясения. Он прислонился к решетке и сполз на колени, дрожа и чувствуя подкатывающую тошноту. Смутно он слышал, как шаги главного архивариуса удаляются по коридору и постепенно затихают. Страх охватил его, и все тело прошибло холодным потом. Он не думал — и даже представить себе не мог, что с ним вообще могло такое случиться. Возможно, потеря должности, может быть, удаление от двора — но казнь? Нет. Это даже не приходило ему в голову.

Хиромаса заставил себя подняться на ноги и прошелся по комнате. Как могло случиться, что все рухнуло в одно мгновение? И Сэймэй… Хиромаса вспомнил гнев в глазах Сэймэя, когда он вытряхнул отравленный корм. Неужели Сэймэй поверил, что Хиромаса совершил столь гнусное преступление? Может быть, и поверил. Может быть, именно поэтому он до сих пор так и не пришел поддержать его. Но архивариус сказал, что Сэймэй постоянно находится с бывшим императором Ёдзэем, значит, он просто не мог прийти, даже если бы и захотел… Хиромаса застонал, терзаемый смятением и страданием.

Снаружи в коридоре раздались шаги, и Хиромаса повернулся, загоревшись надеждой, но вместо Сэймэя он увидел господина Тонагу. Не зная, как себя вести, Хиромаса замер на месте, и какое-то время они молча смотрели друг на друга в молчании.

Тонага прижался к решетке, его глаза странно блестели на лишенном выражения лице.

— В самый первый день, когда ты появился в моем поместье, я велел тебе покинуть столицу. Я говорил тебе вернуться в свою жалкую провинцию, породившую тебя. Ты должен был послушаться.

Хиромаса подошел к нему.

— Зачем вы это делаете?

— Мой бедный глупый племянник! Ты такой же наивный и мягкотелый, как и твой отец. — Рот Тонаги искривился. — Жажда мести толкает людей на отчаянные поступки. Учитывая твое прошлое, я думал, ты это поймешь. Я думал, ты знаешь, что это такое — ненавидеть человека, причинившего вред твоей семье. Я думал, ты хочешь отомстить мне за изгнание отца, но вместо этого ты мне улыбался, смеялся и вел себя так, будто прошлое не имеет никакого отношения к твоему будущему!

— Я ничего не понимаю, — Хиромаса протянул к нему руки. — Дядя, пожалуйста! Что я сделал, чтобы прогневить вас? Почему вы так сильно желаете мне зла? Я же для вас не угроза. Все это огромное недоразумение. Только скажите, что мне сделать, чтобы исправить положение, и я…

Тонага захохотал, но смех его был надтреснутым и сорвался на всхлип.

— Дело не в тебе.

Казалось, все это не имело никакого смысла. Видя Тонагу таким несчастным, Хиромаса ощутил жалость к нему. Он попытался дотянуться до него сквозь прутья решетки.

— Дядя…

— Нет, — Тонага отшатнулся, вытер глаза рукавом и решительно посмотрел на Хиромасу, всем своим видом показывая, что разговор окончен. — Я предупреждал тебя. Почему ты не послушался?

Хиромаса не отрываясь смотрел, как Тонага поспешно уходит по коридору. Стражник с любопытством подошел ближе, без сомнения желая знать, что между ними произошло. Хиромаса повернулся к нему спиной, подошел к письменному столику и присел. Прислонившись к стене, в смятенном раздумье он пытался найти хоть какой-то смысл в словах Тонаги. Он старался не думать о предстоящем суде, но вместо этого его неотступно преследовали воспоминания о пережитом ужасе, о мертвых соколах, о легком тельце кречета в руках, о вони отравленных кроличьих трупиков.

Внутренне содрогаясь, Хиромаса прикрыл глаза. Он подумал о Сэймэе, тоскуя по его присутствию, но от этого лишь почувствовал себя еще более несчастным. Отчаяние нахлынуло на него, и Хиромаса погрузился в эту пучину с головой, отдавшись на волю течения.

В комнату постепенно закрались сумерки. Стражник обменялся с кем-то приветствиями, и решетку отодвинули в сторону ровно настолько, чтобы в комнату мог пройти слуга.

— Ужин, мой господин, — сказал слуга, поклонившись, и поставил поднос на письменный столик.

— Я не голоден, — покачал головой Хиромаса.

Слуга не спешил уходить.

— Вы должны поесть, господин.

Удивленный его настойчивым тоном, Хиромаса поднял взгляд, но это был просто слуга, совершенно незнакомый. Хиромаса уже хотел было отчитать его за наглость, но запнулся, увидев под плошкой с рисом сложенное письмо.

— Да, — сказал он, — спасибо.

Слуга снова поклонился и ушел. Стражник задвинул решетку и, насвистывая, вразвалочку пошел патрулировать коридор.

Оставив без внимания еду и небольшой кувшинчик вина, Хиромаса вытянул из-под плошки письмо и развернул. На его колени выпало что-то маленькое и темное, и он чуть не упустил это из виду, удивленный пустым листом бумаги. Он повертел лист так и сяк, осмотрел с обеих сторон, поднял и посмотрел на свет из коридора, но никакого послания так и не нашел. Сбитый с толку, он отложил бумагу и поднял упавший предмет.

Это оказалась тонкая прядь волос.

Хиромаса уставился на нее. Легонько провел ею по щеке и вздохнул, удивляясь мягкости этих волос. Поднес их к носу и вдохнул знакомый аромат корицы, сосны и гвоздики. Волосы Сэймэя, прядка, перевязанная тоненькой ленточкой. Озадаченный, Хиромаса посмотрел на лист бумаги, но тот по-прежнему оставался пустым.

Он взял прядку в кулак и крепко сжал. Что хотел сказать ему Сэймэй, посылая это вместо обычного письма? Хиромаса вздохнул. Прядь волос считалась любовным подарком. Возможно, безумие государя-инока Ёдзэя не давало возможности Сэймэю спокойно сесть и написать письмо; может быть, это был единственный способ, которым Сэймэй мог уверить его в своей преданности и сердечной привязанности. Такой поступок выглядел странным, но тем не менее Хиромаса почувствовал себя ободренным.

Он лег на циновку, все еще держа в руке прядь волос. Возможно, если ему повезет, она принесет ему сны о Сэймэе.


Глава 11


Суд расположился прямо перед дворцом Синсиндэн. Участники судебного заседания заняли свои места возле померанца Правой стражи и сакуры Левой стражи. За занавесом восседал император, по обе стороны от него на коленях сидели Великие министры. Ниже, на коврах, расстеленных на земле, расселись в ряд дворяне высокого ранга. Все оммёдзи из Ведомства Предсказаний ожидали вдоль галереи Архивного дворца с торжественным выражением на лицах и ощетинившись фудами. Вокруг двора, на небольшом расстоянии, выстроились дворцовые стражники, а императорские сокольничие преклонили колени на белом гравии.

Государь-инок Ёдзэй, сгорбившись, сидел на некотором расстоянии от занавеса императора. Со спутанными волосами и пустым, безжизненным взглядом, Ёдзэй выглядел потерянным, незначительным, будто скорлупка цикады. Хиромаса смотрел на него, на мгновение больше озаботившись состоянием старика, чем своей собственной участью.

Выжившие соколы императора сидели на своих насестах, как немые свидетели. Хиромаса рассматривал их потускневшее оперение и надеялся, что птицы все-таки смогут полностью поправиться. Он сам и все остальные сокольничие находились под арестом, и Хиромаса беспокоился о том, кто же все это время кормил птиц и заботился о них? Возможно, Киёми было позволено присмотреть за ними. В конце концов, император не хотел бы потерять всех птиц со своей соколятни, а старший капитан был самым опытным по части ухода за ними.

Хиромаса перевел взгляд и увидел Сэймэя, который безмятежно сидел в тени Архивного дворца, прислонившись спиной к одной из колонн, поддерживающих крышу галереи. Лицо его было спокойно; казалось, его нисколько не затронуло волнение, охватившее остальных участников суда. Хиромасе очень хотелось, чтобы Сэймэй сидел чуть ближе, и они могли бы лучше видеть друг друга. Скользнув рукой под свою придворную накидку, Хиромаса провел пальцами по пряди волос Сэймэя, и это немного успокоило его.

На гравий выступил министр правосудия, поклонился императору и пустился в долгую, пространную и цветистую речь, в которой не содержалось ничего, кроме лести Правому министру, восхвалявшей его действия по поимке императорских сокольничих. Хиромасе было любопытно, все ли суды начинались таким же образом. Бегло оглядев сослуживцев, он отметил, что те находятся на разных стадиях страха, смирения или недоумения. Хиромаса попытался увидеть, что на другой стороне двора делает Сэймэй, но один из оммёдзи подвинулся и заслонил его от взгляда.

Министр правосудия продолжал бубнить. Левый министр вежливо скучал. Правый министр кивал и улыбался. Император неподвижно и безмолвно сидел за своим занавесом. Хиромаса ёрзал от колющего колени гравия.

И тут раздался пронзительный крик. Все обернулись и уставились на птиц, сидящих в ряд на своих насестах. Любимый тетеревятник императора наполовину поднял крылья, широко разинув клюв и сверкая золотыми глазами. Его перья затрепетали на ветру. Он закричал снова, на этот раз громче, и взмыл вверх. Зазвенели бубенцы, привязанные к пурпурным путцам, должик развернулся и хлопнул, вытянувшись на полную длину. Тетеревятник закричал от обиды на то, что его полет был прерван, и опустился на насест, яростно хлопая крыльями и пытаясь клювом разорвать путцы. Он бился и боролся, его крики становились все громче и жалобнее.

Министр правосудия замолчал. Два стражника подбежали успокоить птицу, но тетеревятник, крича от ярости, одного ударил клювом, а второму располосовал когтями лицо. Несколько оммёдзи поспешили через двор, размахивая фудами и читая заклинания, но тетеревятник продолжал кричать и биться.

Придворные стали перешептываться друг с другом. Император зашевелился за занавесом, переговариваясь с Великими министрами. Хиромаса приподнялся, чтобы подойти и успокоить птицу, но стоящий сзади стражник толкнул его, заставив снова опуститься на колени.

Старший капитан Киёми встал и, перекрывая шум голосов и крики тетеревятника, громко сказал:

— Единственная вещь, способная успокоить птиц Его Величества — это звук флейты господина Хиромасы. Пожалуйста, позвольте господину Хиромасе сыграть!

Правый министр запротестовал, но император произнес:

— Игра на флейте Хиромасы и раньше была наиболее действенной. Он может подойти к птице. Если Правый министр боится, что флейта несет в себе чары, то я уверен, что мастера из Ведомства Предсказаний примут соответствующие меры.

Хиромасе помогли подняться. Он глубоко вздохнул, собирая все свое мужество, нервы его были натянуты до предела, сердце неистово заколотилось. Это был его последний шанс доказать императору, что он не причинял вреда императорским птицам. У него хватило самообладания вспомнить, что прежде, чем подойти к соколам, нужно поклониться Его Величеству. Несколько птиц вели себя беспокойно, растревоженные криками тетеревятника. Хиромаса успокаивающе пробормотал им ласковые слова, пока проходил мимо, и затем достал Ха Футацу.

Тетеревятник спрыгнул на гравий, низко пригнулся, опустил голову и раскрыл клюв, угрожающе раскачиваясь. Хиромаса опустился на колени на небольшом расстоянии от него и заиграл нежную мелодию, прежде чем перейти к той музыке, которая, как ему казалось, больше всех нравилась тетеревятнику. Птица издала короткий, похожий на смешок звук и сложила крылья, выпрямила спинку и принялась важно шагать, описывая около Хиромасы небольшой полукруг и склонив голову набок.

Хиромаса


Хиромаса продолжал играть. Тетеревятник смерил его пристальным взглядом и вдруг вспорхнул и полетел прямо на него. Хиромаса даже не дрогнул, не издал ни одной фальшивой ноты. Он почувствовал дуновение ветра на лбу от пролетевшей совсем рядом птицы, мазнувшей хвостом по его придворной шапочке. Все еще сидя и играя, он повернул голову к насесту. Тетеревятник сидел гордый и спокойный, сияя золотыми глазами.

Осторожно, не делая резких движений, Хиромаса медленно поднялся на ноги. Он протянул последнюю ноту мелодии до конца, а затем сжал флейту пальцами. Тетеревятник внимательно наблюдал за ним. Хиромаса спрятал Ха Футацу под накидку за пояс, коснулся пряди волос Сэймэя, спрятанной на груди — и вдруг вспомнил!

У него перехватило дыхание. Тетеревятник склонил голову набок и моргнул. Хиромасу охватила безумная надежда, когда в его голове эхом прозвучали слова Сэймэя, сказанные несколько недель назад: «Волосы имеют магическую силу… Ими можно привязать кого-то к чему-то, и получить доступ к сущности того человека…»

Недолго думая, Хиромаса вытащил из пряди один волосок Сэймэя и несколько раз обернул его вокруг лапки тетеревятника. Птица спокойно позволила такую вольность, даже наклонила голову и ласково толкнулась макушкой в руку Хиромасы. Хиромаса погладил тетеревятника, любуясь его горящими глазами. Тут к ним подошел стражник, бегло осмотрел птицу, чтобы убедиться, что она все еще привязана к должику, а затем отвел Хиромасу обратно к остальным императорским сокольничим.

Среди придворных пробежал оживленный шепоток. Хиромаса снова опустился на гравий, мысли вертелись в его голове, как мелкая галька в стремительном горном потоке. Он не смел поднять взгляд на Сэймэя. Что, если он все неправильно понял? Что произойдет, даже если магия Сэймэя передастся птице? Хиромаса ни в чем не мог быть уверенным. Он должен был в первую очередь защитить себя.

Министр правосудия возобновил свою речь, торопливо договорил то, что намеревался, и вызвал Старшего управляющего Военного ведомства, чтобы тот представил факты по делу.

Хиромаса в смятении и страхе поднял взгляд и увидел, как господин Тонага выступил вперед, одетый в свое самое элегантное платье под обычной черной придворной накидкой. Он выглядел безупречно с головы до пят, и Хиромаса с прискорбием сравнил свои собственные грязные и рваные шелка с изысканным нарядом дяди.

Тонага прошелся вдоль ряда коленопреклоненных сокольничих, пока не остановился напротив Хиромасы.

— Ваше Величество, Ваши Превосходительства, господа, — начал Тонага, — это очень простое дело с неоспоримыми фактами. По мнению членов Ведомства Предсказаний, сокола Его Величества были убиты посредством яда, подложенного внутрь коробов для корма. Эти короба имеют отличительный вид — они красные и лакированные. Все остальные короба и ведра на императорской соколятне сделаны из простого дерева. Во время допроса все сокольничие опознали владельца красных лакированных коробов — это Минамото-но Хиромаса.

Хиромаса встретился взглядом с дядей.

— Эти короба дали мне вы. Вы преподнесли мне их в качестве подарка.

Тонага рассмеялся. Он развел руками и повернулся из стороны в сторону, будто приглашая остальных придворных посмеяться над шуткой.

— Я никогда этого не делал.

— Делали. И если вы это отрицаете, то вы лжете. Вы подарили мне эти короба сразу после того, как я был назначен императорским сокольничим. — Хиромаса говорил спокойно и твердо. — А еще вы посоветовали мне лучшие места, где покупать живой корм для соколов Его Величества.

— Я признаю, что имею кое-какое влияние на некоторых столичных торговцев, и я подумал, что если поделюсь с тобой советом, то это поможет твоему продвижению по службе, — сказал Тонага, напустив на себя великодушие. — Однако, — и тут выражение его лица стало жестче, — я не дарил тебе этих коробов.

— Дарили, — сквозь стиснутые зубы произнес Хиромаса.

Тонага вздохнул.

— Что ж, в таком случае, если я подарил тебе эти короба, то кто-нибудь непременно должен был видеть, как это происходило. Один из твоих сослуживцев, например, или какой-то знакомый, а может быть, кто-либо из членов моей семьи?

— Нет, — Хиромаса вспомнил тот день, когда Тонага подарил ему короба, и сердце его упало. Они сидели в воловьей повозке, скрытые от всего внешнего мира. Короба были сложены в простой мешок. Никто не видел его и Тонагу вместе с коробами или хотя бы с мешком. Когда же Хиромаса принес их на соколятню, его сослуживцы были заняты своими делами и не обращали на них внимания довольно долго, а когда заметили и полюбопытствовали, Хиромаса просто сказал, что это подарок.

— Что-что? — Тонага склонил голову. — Не слышу, что ты сказал?

— Я сказал «нет», — Хиромаса изо всех сил пытался не выдать голосом свое поражение. — Свидетелей тому не было. Но я клянусь, что эти короба мне подарили вы!

Тонага фыркнул.

— Твой отец был изменником, которого другой, более опасный человек легко мог подбить на преступление. Похоже, что ты унаследовал эту же черту. Мое краткое знакомство с тобой доказало, что ты обладаешь всего лишь зачатками разума, поэтому совершенно очевидно, что ты действовал по чьему-то приказу… И приказ тебе отдал кто-то могущественный. Некто вроде… Его Величества государя-инока Ёдзэя!

Этот драматический поворот был встречен изумленными вздохами и перешептываниями среди придворных. У Хиромасы вырвался натянутый смешок.

— Это же смешно!

— Ну почему же? — Тонага развернулся и свирепо посмотрел на него. — Все знают, что тебе было особо поручено ухаживать за соколами Его Величества государя-инока. — Он повернулся и посмотрел на Киёми. — Господин старший капитан, разве это не правда?

Киёми выглядел жалко и неловко. Он бросил на Хиромасу короткий извиняющийся взгляд.

— Это правда. Его Величество государь-инок потребовал, чтобы господин Хиромаса был его личным сокольничим. Он отдал этот приказ после того, как услышал, что господин Хиромаса ухаживает за любимыми птицами Его Величества императора.

Тонага кивнул.

— А правда ли, что с тех пор, как Его Величество государь-инок назначил Хиромасу своим личным сокольничим, на соколятню Ёдзэя никому больше входить не позволялось?

— И это правда.

— Таким образом, — сказал Тонага, и глаза его разгорелись, — Хиромаса вполне мог довести соколов Его Величества государя-инока до неистовства и кровожадности, которые они вчера выказали?

— Я… Я не думаю… — Киёми бросил еще один взгляд в сторону Хиромасы.

— Отвечайте на вопрос, — стальным голосом произнес Тонага.

Киёми повесил голову.

— Да. Такое возможно.

Хиромаса дернулся в попытке вскочить, но стражник снова толкнул его на колени.

— Как я мог это сделать, когда я все время был с господином Киёми?!

Тонага пренебрежительно отмахнулся.

— Думаю, для тебя не составило труда обучить соколов Его Величества государя-инока приходить в исступление от какого-нибудь простого знака — от свиста, например, или от какой-то определенной мелодии, которую ты играл на флейте.

Хиромаса уставился на Киёми.

— Но это невозможно. И вы прекрасно знаете, что я этого не делал.

Киёми отвел взгляд, не желая встречаться с ним глазами, и залился краской стыда. Другие сокольничие и даже некоторые стражники выглядели смущенными.

Злой и полный отчаяния, Хиромаса обратился ко всей толпе:

— Это же смешно! Зачем бы мне все это делать? Какая мне с этого выгода?

— Речь идет не о тебе, Хиромаса, а о твоем хозяине, — каждое слово Тонаги сочилось презрением, — о том человеке, кто приказал тебе выполнить его требования. И человек, который все это устроил и попытался заставить тебя взять всю вину за свои отвратительные действия на себя — государь-инок Ёдзэй!

Придворные зашумели, склоняясь друг к другу, как трава на ветру. Император за занавесом взволнованно пошевелился, а Великие министры придвинулись один к другому и обменялись несколькими словами. На самом дальнем конце энгавы Ёдзэй, выглядевший маленьким и испуганным, лишь дернулся в ответ на обвинения, но выражение его лица было по-прежнему бессмысленным и безучастным.

— Его Величество государь-инок невиновен! — выкрикнул Хиромаса. — Не важно, какие преступления он совершил в прошлом, — этого он не делал! Он любит своих соколов. Зачем ему ставить их жизни под угрозу такой рискованной затеей? Его птицы тоже могли отравиться, когда клевали птиц Его Величества. Он бы никогда не подверг их такой опасности. Тому, кто это сделал, вообще наплевать на соколов!

Над двором повисла тишина. Тонага уставился на Хиромасу непроницаемым взглядом. Хиромаса бесстрашно встретил его, но внутри весь дрожал. Спустя довольно долгое время Тонага резко развернулся, не утруждая себя ответом на доводы Хиромасы, и обратился лицом к императору.

— Ваше Величество, я совершенно уверен в том, что Его Величество государь-инок Ёдзэй измыслил этот подлый заговор, чтобы ослабить власть престола. Чтобы нанести вам удар, он использовал моего бедного, простодушного двоюродного племянника. Он…

Громкий и резкий птичий крик прервал речь Тонаги. Тетеревятник расправил крылья и, оторвавшись от насеста, взмыл в небо. На этот раз должик вместе с путцами упал на землю, и бубенцы со звоном покатились по гравию. Ястреб был свободен.

Придворные громко зашумели. Охранник Хиромасы снова и снова уверял, что птица была привязана и что Хиромаса не трогал привязь. Киёми вскочил и засвистел, призывая ястреба, но тот не обращал на него никакого внимания, поднимаясь все выше и выше, кружа над толпой и яростно крича сверху на придворных.

Затем он бросился вниз, быстро, тяжело, камнем падая с высоты. В последний момент он распушил хвост и широко раскрыл крылья, задержав свое стремительное падение, выставил вперед лапы с растопыренными когтями и с налету полоснул ими по лицу Тонаги. Выгнув шею, он принялся долбить человека клювом, громко крича от бешенства.

Тонага издал пронзительный визг и опрокинулся на спину. Он пытался закрыть лицо руками, но тетеревятник сделал круг и вернулся, разрывая шапочку Тонаги, вырывая волосы. Стражники бросились ему на помощь, размахивая руками в попытках отогнать птицу, но ястреб был неумолим, нападая снова и снова, пока под его когтями Тонага не начал рыдать и умолять.

— Ястреб!

Отдернув занавес, Его Величество император выступил на энгаву. Великие министры запричитали и попытались помешать ему идти дальше, но он оттолкнул их в стороны и повелительно вытянул руку.

Тетеревятник прекратил бросаться на Тонагу и, оттолкнувшись от него, взмыл в воздух. Пролетев над двором, он сел на запястье императора, ручной и послушный. Он спокойно сидел, принимая ласки хозяина, который гладил его по голове и крыльям. Его Величество посмотрел в золотые глаза птицы и спросил:

— Ястреб, кто убил твоих братьев и сестер?

Птица пронзительно крикнула и привстала на руке хозяина. Захлопав крыльями, она вспорхнула и полетела прямо на Тонагу.

Казалось, этого обвинения было для императора вполне достаточно. Он указал на Тонагу, покрытого кровоточащими ранами от когтей, клюва и крыльев, и крикнул:

— Арестовать Фудзивару-но Тонагу!

Придворные потрясенно застыли. Два стражника поспешили выполнить приказ императора, но чем ближе они подходили к Тонаге и тетеревятнику, тем опасливее становились их движения. Однако стоило им приблизиться, как тетеревятник издал торжествующий крик и взлетел, низко покружился и полетел к Хиромасе.

Пораженный, Хиромаса протянул ему руку. Тетеревятник отвел крылья назад, сел ему на запястье и, переступая бочком, поднялся повыше, издавая довольные квохчущие звуки. Он вскочил Хиромасе на плечо, будто был не крупным ястребом, а маленькой птичкой, потом сгорбился, нахохлился и потерся перьями о щеку Хиромасы. Когда он устраивался поудобнее, его острые когти прокололи слои шелка, но даже не коснулись кожи. От него пахло пылью и соломой, и вместе с тем — слабым, но безошибочно узнаваемым ароматом корицы, сосны и гвоздики.

Хиромаса бросил взгляд туда, где выстроились оммёдзи. Сэймэй, казалось, беззастенчиво спал, прислонившись спиной к столбу, поддерживающему крышу Императорской канцелярии. Возможно ли это?.. Хиромаса опустил глаза и посмотрел на волос Сэймэя, по-прежнему обмотанный вокруг лапки тетеревятника. Он потянул за волосок и распустил его, одновременно вставая на ноги. Птица тяжело заворочалась, но с плеча не соскочила, позволяя Хиромасе снять волосок с её лапы, прежде чем он пересадил ястреба обратно на насест.

В этот же миг на галерее проснулся, заморгал и потянулся Сэймэй, с интересом оглядываясь вокруг.

Хиромаса смотрел на него с благоговейным страхом.

Тонага вырывался из хватки стражников, пытаясь встать на ноги, громким и отчаянным голосом заявляя о своей невиновности. С его лица струилась кровь, стекала по шее, пятная дорогие шелка. Его волосы свисали на плечи, одежды воняли страхом и мочой. На Левого министра это зрелище, похоже, не произвело никакого впечатления. Правый министр выглядел весьма смущенным. Несколько друзей Тонаги взывали к милосердию императора, уверяя его, что Тонага в этом деле был жертвой.

Император сделал жест, приказывая всем замолчать. Он вернулся на свое место за занавес, уселся и раздраженно оглядел придворных.

— Это дело покрыто скверной и запутано ложью. Кажется, я могу верить только моему любимому ястребу. Какая жалость, что он не умеет говорить, тогда бы мы узнали истину.

— Господин Тонага вполне в состоянии поведать нам правду. — Сэймэй встал и прошел по галерее; белый шелк его нижнего платья ослепительно сверкал на солнце под иссиня-черной придворной накидкой. Он посмотрел сверху вниз на Тонагу, изучая царапины от ястребиных когтей. — И если господин Тонага не станет говорить, тогда скажу я.

— Мы выслушаем вас, — сказал император. — Продолжайте.

Сэймэй неспешно прошелся вокруг Тонаги, волоча за собой по гравию шлейф придворных одежд.

— Причина вчерашнего происшествия кроется в событиях пятидесятилетней давности — событиях, в которых принимали участие Его Величество государь-инок и дама из Дворцового столового управления Фудзивара-но Сэйси… бабушка господина Тонаги.

Хиромаса уставился на дядю и заметил, как его лицо исказилось страданием, но Тонага ничего не сказал.

— Все знают о безумии Его Величества государя-инока, — продолжил Сэймэй, — но мало кому известен истинный размер бедствия. Он и сам не осознает этого. Однако те из нас, кто приближен к нему, и те, кто страдает от его прошлых злодеяний, кое с чем знакомы. И мы даже в какой-то степени можем понять его поступки. Но не все могут их простить.

— Как я мог? — Тонага поднял голову, в его глазах плескалась боль, а рот кривился от гнева. — Как можно простить то, что он сделал? Как это можно оставить без внимания и забыть?!

Сэймэй присел рядом с ним, и лицо его лучилось состраданием.

— Государь-инок Ёдзэй убил вашу бабушку, когда ему было двадцать лет. Он задушил ее струной бивы и бросил тело в озеро.

По толпе придворных пробежал шепоток. Хиромаса взглянул на Ёдзэя, но на лице бывшего императора ничего не отразилось — ни малейшего признака осознания, ни тени раскаяния, лишь пустота.

— За пять лет до этого события его принудили отречься от престола. — Сэймэй говорил негромко, но голос его был слышен в каждом уголке двора. — Его безумие было слишком опасным, слишком оскверняющим, чтобы он мог оставаться императором. Он тихо жил в уединении, но затем вернулся во дворец. Там им снова овладело безумие. Дама Сэйси была лишь одной из нескольких женщин и мужчин, убитых Его Величеством государем-иноком во время припадков.

Тонага плакал уже открыто, не стыдясь своих слез, содрогаясь от рыданий и поникнув головой.

Сэймэй поднялся на ноги и оглядел придворных.

— Нельзя убить императора, каковы бы ни были его преступления. Единственной местью такой священной персоне может быть лишь пожелание всяческих бед и болезней, но Его Величество государь-инок и доныне все еще с нами, дожив до семидесяти четырех лет и пережив трех преемников императорского престола.

Сэймэй помолчал, указав на Тонагу.

— Для господина Тонаги, а может быть, и для других, это оказалось оскорблением и смертельной обидой. Господин Тонага хотел, чтобы государь-инок понес наказание, но это могло произойти лишь в одном случае — если бы Его Величество государь-инок совершил покушение на Его Величество императора. Государь-инок Ёдзэй не настолько силен, чтобы совершить покушение физически или политически, но он мог бы напасть духовно, например, посредством скверны через императорских соколов.

Сэймэй снова повернулся к Тонаге, обращаясь прямо к нему:

— Ваш отец слишком боялся расправы, чтобы хотя бы помыслить о мести за свою мать, но вы — вы не хотели быть таким же слабаком. Трусость вашего отца побуждала вас к действию, однако вам никогда не хватало смелости что-либо предпринять. Все эти годы ваш гнев разрастался, как чирей… до сего момента, пока вы не увидели шанс использовать вашего собственного племянника в качестве ничего не подозревающего исполнителя вашей мести.

Хиромаса вздохнул, не понимая, какое чувство сильнее в нем — жалость или отвращение.

Тонага покачал головой, вытирая слезы рукавами, и сел на пятки, пытаясь все отрицать.

Сэймэй пристально смотрел на него сверху вниз.

— Когда Хиромаса впервые обратился к вам, вы отнеслись к нему с презрением. Что было взять с него — простого провинциала с хорошей родословной, но совершенно без каких-либо полезных связей, сына опального бывшего принца, человека, настолько оторванного от мира полезных людей, что у него даже не было ранга! Он вам был не нужен — но затем вы передумали. Вы увидели его при дворе, одетого в богатые одежды, в компании высокопоставленных лиц вроде главного архивариуса, и тогда вы подумали, что, в конце концов, он может быть вам полезен.

Сэймэй приблизился на шаг, взгляд его горел, а голос стал жестче.

— Вы понимали, что происхождения и обаяния Хиромасы будет вполне достаточно, чтобы он сделал себе имя при дворе. И когда он возобновит связи со старыми друзьями своего отца, ему не будет никакой нужды полагаться на вашу поддержку. И тогда вы приняли меры — позаботились о том, чтобы он занял должность императорского сокольничего, отравили короба для корма, — прекрасно понимая, что Хиромаса вполне самостоятельно доделает за вас все остальное, даже не подозревая об этом. Все, что вам теперь оставалось, — ждать. Это был почти идеальный план… за исключением одной вещи, которую вы недооценили.

Тонага наполовину расхохотался, наполовину прорычал:

— Вы! Я недооценил вас.

— Не меня, — Сэймэй поднял голову и протянул руку. За его спиной тетеревятник вспорхнул с присады и, подлетев, уселся ему на запястье. — Вы недооценили соколов.

Их глаза горели золотом — и у птицы, и у человека.

— Они не знают ни мести, ни прощения. Они понимают только опасность или слабость — и ведут себя в соответствии с ними.

Сэймэй подбросил ястреба, и тот метнулся к Тонаге, заставив его в ужасе припасть к земле. Тетеревятник издал презрительный крик и пролетел прямо над Тонагой. Выгнув крылья, он заложил неторопливый круг над двором и приземлился точно на свой насест.

Хиромаса уставился на Тонагу.

— Это правда? Все это время вы просто использовали меня?

Тонага попытался сесть, лицо его было багровым от злости.

— Провинциальный племянничек, ни на что не годный — конечно ты был просто разменной фигурой! — Он с трудом поднялся на ноги, расталкивая стражников, и указал дрожащим пальцем на Хиромасу. — Неважно, насколько высоко ты поднимешься при дворе, но ты всегда будешь деревенщиной. Ты всегда был и останешься ничтожеством!

Хиромаса опустил глаза, и жгучие слезы покатились по его щекам. Но слезы он лил не по себе. Он плакал от разочарования, от разбитых иллюзий, и он оплакивал бабушку Тонаги, даму Сэйси.

Сэймэй приблизился к нему и положил руку ему на плечо. Хиромаса прислонился к нему пряча заплаканное лицо в складках мягкой, иссиня-черной шелковой накидки.

Император поднялся с неумолимым видом.

— Мы слышали достаточно. В данном деле государь-инок Ёдзэй признается невиновным. Однако у нас имеются сомнения, что его снова не попытаются использовать, как пешку, в игре против нас. Таким образом, ради его собственной безопасности и ради безопасности престола, он будет проживать вне столицы, в месте, которое Ведомство Предсказаний сочтет наиболее подходящим для состояния Его Величества государя-инока.

Ёдзэй остался безучастным.

— Что касается Фудзивары-но Тонаги… — Император ненадолго задумался, и лицо его помрачнело. — Он совершил измену дважды — против трона и против государя-инока Ёдзэя. Он лишается жизни. Все его земли переходят нам. Ближайшие родственники Тонаги подлежат изгнанию. Его усадьбу в столице мы жалуем господину Хиромасе в качестве возмещения за все его неприятности.

— Ваше Величество! — Тонага, посерев лицом, зашатался.

— Тонага будет казнен завтра на площади Западного рынка. — Император шагнул за занавес и задернул его за собой в знак того, что суд окончен. — Проследите за исполнением.

Глава 12


Солнце зашло, и вечер прокрался в дом, принеся с собой легкий ветерок и аромат глициний. Хиромаса лежал на циновке, укрытый измятыми одеждами и в развязанных хакама. На его языке все еще ощущался вкус вина и кожи Сэймэя, откуда-то из сада доносились звуки кото. Чувство покоя снизошло на него, но оно было с оттенком грусти.

Сэймэй сидел рядом, его распущенные волосы ниспадали на спину. На нем был только белый шелковый дзюбан, босые ноги были наполовину прикрыты разбросанными одеждами. Он смотрел на Хиромасу с мягким сочувствием.

Хиромаса тщетно искал слова, чтобы выразить свои чувства. Но никакие слова не казались подходящими, и в конце концов он уцепился за давно пугавший его вопрос, глупый, но все же важный.

— Ведомство Предсказаний уже выбрало место нового пребывания Его Величества государя-инока?

— Было принято решение вернуть его в деревню, где он проживал после того, как его отстранили от правления. Там он будет в безопасности — места там тихие и спокойные.

— И ты будешь должен… Я имею в виду, это очень далеко?

Сэймэй улыбнулся уголками рта.

— Не очень. Достаточно близко для меня, чтобы посещать его как обычно, но достаточно далеко, чтобы двор забыл о нем. Я не покину столицу, если ты об этом.

— Хорошо, — ответил Хиромаса. — Потому что я бы пошел за тобой.

— Правда? И ты отказался бы от своей мечты?

— Скорее, от мечты моей матушки, — поправил его Хиромаса. — Да, я смог бы. Может быть, в глубине души я и впрямь не более чем деревенщина, в конце концов. Не хочу выглядеть неблагодарным — мне нравится придворная жизнь, очень нравится, но…

Хиромаса замолчал.

Казалось, Сэймэй понял его без слов.

— Справедливость восторжествовала.

Хиромаса неопределенно поморщился.

— Это был суровый приговор.

— Государь-инок Ёдзэй все-таки император, — мягко сказал Сэймэй, — а Тонага всего лишь придворный аристократ. Наказание было необходимо.

— Тонага лишь пытался добиться справедливости для своей бабушки.

— Вовлекая в это тебя, своего племянника, — напомнил ему Сэймэй.

Хиромаса со вздохом повернулся на бок.

— Я не виню его за то, что он сделал, хотя и не оправдываю. Просто… Мне его искренне жаль. За то, что он считал необходимым сделать ради чести своей семьи. За память о его бабушке. Как я могу винить его?

Сэймэй ласково улыбнулся ему.

— Воистину, ты очень хороший человек.

— Правда? — Хиромаса придвинулся ближе и положил голову Сэймэю на колени. — Когда-то ты сказал, что столица не испортит меня. Ты сказал, что я свободен от всей ее алчности и жажды власти. Это все еще так?

Сэймэй коснулся лба Хиромасы и погладил по волосам.

— Сейчас более чем когда-либо.

Это был не тот ответ, который Хиромаса боялся услышать, и он тихонько фыркнул с облегчением и зашевелился под одеждами, пока не улегся поудобнее, прислонившись к Сэймэю. Он лежал неподвижно, слушая музыку сикигами, впитывая тепло тела Сэймэя, просто уплывая в дремоту, ни о чем не думая.

— Сэймэй?..

— М-м?..

Хиромаса перекатился на спину и, нахмурившись, поднял на него взгляд.

— Мне не нужна усадьба Тонаги. Она слишком велика, пуста и полна темных закоулков.

Сэймэй изогнул брови дугой.

— В самом деле? Ну, так это легко исправить. Ива и ее сестры с радостью составят тебе компанию. Я могу попросить о помощи стольких сикигами, сколько ты захочешь, чтобы оживить твой дом.

Хиромаса покачал головой.

— Я не хочу твоих сикигами.

Сэймэй погладил пальцем щеку Хиромасы.

— Тогда чего же ты хочешь?

— Я хочу остаться здесь, с тобой. — Хиромаса помолчал, затем поднял глаза и встретил взгляд Сэймэя, полный удивления и надежды. — Если это будет позволено.

— Позволено? — Сэймэй склонился над ним, и его волосы накрыли их каскадом. — Да, — сказал он, и это прозвучало мягко и радостно. — Да.


* Гексаграмма №3 действительно получается из гексаграммы №17 переменой одной линии, но называется эта гексагамма №3 "Начальная трудность" и считается одной из самых неблагоприятных, при таком прогнозе обычно советуют забиться в угол, пока судьба не сменит гнев на милость. Однако один из англоязычных сайтов с толкованиями утверждает, что название гексаграммы означает стебель травы, который должен пробиться сквозь землю, прежде чем выйти на свет. Но в словарях такого значения у этого иероглифа нами не найдено.

* Клобук - кожаный колпачок, закрывающий глаза птицы и снимающийся при напуске.

* Должик - длинный ремень, при помощи которого охотник привязывает птицу к «стулу» на спине лошади, к присаде или держит на руке при охоте.

* Путцы, опутенки - короткие кожаные ремешки на ногах птицы, к которым крепятся бубенцы и должик.

* Присада - «стул», т.е. насест для птицы.


изображение изображение изображение изображение