15:07 

He Bi Shi
сердце - две половины луны, но темная сторона всегда больше|人間五十年
Написаны для команды fandom Abe-no Seimei 2015

Название: Скверна и яд
Автор: He Bi SHi
Бета: FanOldie-kun
Размер: миди (4301 слово)
Пейринг/Персонажи: Абэ-но Сэймэй/Минамото-но Хиромаса, Абэ-но Сэймэй/Мицумуси, сикигами олеандра/Мицумуси, Кудзноха (посмотреть в отдельной вкладке)
Категория: гет, слэш
Жанр: драма, мистика
Рейтинг: R
Краткое содержание: Любовь похожа на яд, отравляющий сразу два сердца
Примечание/Предупреждения: подглядывание, насилие, смерть персонажей

"У судьбы свои счеты с оммёдзи. Она находит слабое место и бьет по нему меткой стрелой событий, ставя искусство инь и ян против человеческой слабости. Лучше не ждать ее вмешательства и уничтожить любой источник беспокойства самому. Оммёдзи должен быть неуязвим".
Слова старого Камо-но Тадаюки Сэймэй вспомнил, когда окровавленный Хиромаса лежал перед ним, и жизненная ки вытекала из тела вместе с кровью. Сэймэй заранее знал, что зовет Хиромасу в последний бой. Он самому себе пытался доказать, что не привязан ни к одному человеку. Человеческие звезды обещали воину достойную смерть, но другое созвездие оказалось сильней. Оно принадлежало Сэймэю и скалилось лисьей мордой с небес. Смотреть на умирающего Хиромасу оказалось невыносимо. Слова учителя вспомнились напрасно, оммёдзи не остановился и сотворил заклятие, обратившись к мрачному и уродливому богу по имени Тайдзан-Фукун. Губы Хиромасы чуть приоткрылись — он снова дышал. Но не чудодейственный эффект поразил Сэймэя, никогда прежде не использовавшего заклинание такой силы. Сэймэй не мог отвести взгляда от губ, потому что не было для него никого желанней, чем Хиромаса. Ради него Сэймэй изменил судьбу.
Конечно же, голос назойливого мастера Камо начал преследовать глупого ученика. Заодно и голос матери, сходящий в лисий лай, потешался над сыном. Сэймэй почитал только прошлое матери, когда она была могущественна и прекрасна. Прошлое же Кудзунохи, утратившей силу и навсегда запечатанной в форме облезлой лисицы, вызывало у сына презрение. Сэймэй не скрывал его, когда мать приходила проведать его. Хоть без любви Кудзунохи к Ясуне не было бы Сэймэя, он не понимал, как могла матушка, столетиями накапливавшая заслуги, растерять все ради красивого мужчины, ради объятий быстро старящегося человека. Теперь же судьба поймала его в ту же западню. Сэймэй сам был достоин презрения. Красивый человек, хрупкий смертный, даже не помышлявший об охоте на лис, скрутил душу Сэймэя, да так, что любой противник оммёдзи позавидовал бы. Сэймэй не мог выбраться из проклятой любви. Потому что он не хотел.
Он не хотел, но как ритуал исполнял все средства для вытравления чувств. Холодные струи водопада, сжимание в руках горящих деревянных дощечек с заклинаниями, длинные иглы со снадобьями и пост — все человеческие средства были бессильны перед "желаю" лисьей половины Сэймэя. Лисицы-оборотни созданы, чтобы желать и соблазнять. Сэймэй, холодный к красавицам двора, всегда думал, что лисья кровь молчит в нем, но на самом деле не было подходящего человека. Теперь появился Хиромаса, и в отражении зеркала или чашечки сакэ Сэймэй видел, как на дне глаз полыхает синий оборотничий огонь. И он был прекрасен, ведь зажег его Хиромаса. Вся эта синева предназначалась спасенному от смерти другу, вся эта синева была призвана из таинственного мира, чтобы осквернить чистоту Хиромасы.
Едва подобные мысли просачивались ядом в голову Сэймэя, он переворачивал зеркало или выплескивал сакэ в сад. Хиромаса — друг, и нет ничего хуже, чем навредить единственному понимающему тебя или отпугнуть его. Сэймэй сдерживался, топя желание на дне глаз вместе с проклятым пламенем вожделения. Или вовсе закрывал глаза. Чтобы наслаждаться обществом Хиромасы, достаточно и ушей.
Или недостаточно? Увы, что Хиромаса красив, заметил не один Сэймэй. Женщины, коим в столице нет числа, сердцеедки и вертихвостки, одаривали Хиромасу стихами и приглашениями. Сэймэй знал о каждом письме и о каждой ночи Хиромасы. Знал и старался сделать так, чтобы эта ночь меж парочкой была последней. Ночной кошмар, или приступ забвения, или приглашение от другого мужчины — все средства хороши, если речь о Хиромасе.

— Не везет мне с женщинами, Сэймэй, — Хиромаса приходил к другу заливать свою печаль сакэ.
— Богам нравится слушать твою красивую музыку.
— Я не понимаю тебя. Объясни, при чем тут музыка?
— Когда тебе в очередной раз не везет с женщинами, ты сочиняешь прекрасную мелодию. Влюбись ты, мелодии бы утратили самое главное.
— Что?
— Печаль.

Мицумуси ненавидела хозяина с первого мгновения призыва. Даже глициния может накопить достаточно сил, чтобы понравиться небесам, но Сэймэй похитил у Мицумуси мечту. Он похитил саму Мицумуси, дерево с особой душой, оберегавшее дом другого оммёдзи далеко от столицы. Сначала Сэймэй играючи победил хозяина Мицумуси, а потом вырвал глицинию с корнями и перенес в темный сад, где трудно дышать от плотности ки и невозможно заснуть из-за голосов других сикигами. Как утомляют возгласы восхищения глупых прислужников!
Сэймэй собирал только особенные деревья, принуждая их служить. За год или два сикигами принимали его владычество, забывая о родных местах, ведь деревья не злопамятны. Не такой была Мицумуси. Ее древняя кровь вскипала от наглости оммёдзи. Не для того она пережила века, чтобы прислуживать чужому колдуну с мерзкой лисьей кровью. Не для того она выбрала прежних хозяев, чтобы позабыть их в одночасье ради отпрыска грязного рода. Божественное начало ярилось в Мицумуси, но она ничего не могла поделать с запершей ее магией. Она улыбалась и шутила с оммёдзи и его глуповатым другом, мечтая о свободе и мести.
Мицумуси улыбнулась удача. Наконец-то лживый оммёдзи показал свой лисий похотливый нрав. Только слепой не заметил бы, как хозяин смотрит на Хиромасу и как силится скрыть, что вовсе не дружба заставляет его встречаться снова и снова. Весь дом провонял ки оборотня, а Сэймэй утратил концентрацию. Хиромаса уходил, а Сэймэй продолжал пить. Как бы ни был стоек он к сакэ, но в таких количествах оно и мага проймет. Мицумуси знай подливала сакэ покрепче, играя в понимание и заботу о хозяине.
В одну ночь Сэймэй наконец-то выронил чашечку из ослабшей руки и разлегся уродливой фигурой на полу. Улыбка сошла с губ Мицумуси. Заклятие, принуждавшее веселить хозяина, отпустило ее из клетки. Мицумуси не медлила. Живо из ее пальцев потянулись острые ветки. Месть! Пронзить Сэймэя насквозь! И лживый рот, и черные глаза, горло, сердце, печень. Месть! Не оставить его телу ни шанса на воскресение, поразить все центры ки и разорвать горячую плоть! Месть! Впитать его кровь до последней капли, отобрав силу, и бежать из поместья, оставив других древесных сикигами гнить из-за предательства. Месть!.. Сорвалась.
За миг до прикосновения острия к коже, Сэймэй широко распахнул глаза и сказал лишь слово. Мицумуси замерла. Все ее тело, наполовину древесное, наполовину женское, дрожало от напряжения. Сэймэй сказал еще слово, и опасные сучья развоплотились, делая Мицумуси всего лишь женщиной.
— Вижу, ты многому научилась в моем доме. Читать магические свитки, например, — Сэймэй ухватил Мицумуси за запястье и, как воровку, вздернул ее за руку вверх.
— Ты сам впустил меня сюда, — прошипела Мицумуси.
— Потому что ни один сикигами не ненавидит меня сильней, чем ты, — Сэймэя забавляло поведение Мицумуси.
— Сын оборотня!
— Смешно слышать это от тебя — дерева, сошедшего с пути доброты. Когда я увидел тебя впервые, я понял, что твоя природа зла. Красивые-красивые лепестки глицинии качались на ветру с угрозой, и я даже затрепетал от зрелища. Ты сама привлекла меня противоречивой природой. Тебе самое место в моем саду, ядовитая глициния Мицумуси, — Сэймэй перехватил Мицумуси за волосы и прошептал на ухо.
— Подчинись.
Мицумуси не могла сопротивляться ему. Как безвольная кукла поникла она в руках хозяина, и лишь взгляд ее полыхал гневом. Сэймэй увлек сикигами на пол. Он поднял кувшин и тонкой струей вылил остатки сакэ на одежду Мицумуси — от горла до бедер. Из чашки он делал глоток сакэ и впился в губы Мицумуси, заставляя ее проглотить напиток. Цветные одежды Мицумуси раскрылись под чарами Сэймэя, пояс змеей медленно пополз между ее бедер. Сэймэй поднял пояс, демонстрируя темную от влаги полосу вдоль него.
— Твоя ненависть, быть может, и не является ненавистью. Смотри — ты стала влажной от пары поцелуев. Ты больше не хочешь быть деревом, Мицумуси, ты хочешь быть моей женщиной и за это не можешь простить меня.
Сэймэй провел языком от живота до ключиц Мицумуси. Его пальцы задвигались меж разведенных ног сикигами, и на лице Мицумуси смешались гнев, отвращение и вожделение.
— Стони для меня, Мицумуси, — потребовал Сэймэй, и магия пронзила тело сикигами, вырывая из плотно сжатых губ стоны. Но Сэймэй был прав, тысячу раз прав, и, когда Мицумуси обхватила его ногами и потянула к себе, заставляя войти, она сделала это по собственной воле. По собственной воле она стремилась к врагу и любимому одновременно, по собственной воле тянулась губами к этим запретным, насмешливым губам Сэймэя, по собственной воле и ненасытности она прильнула к оммёдзи вновь, искушая его взять ее снова. У древнего дерева много сил, у юного тела много желаний. Мицумуси отдавала не просто свое тело, она прощалась со своей душой, захваченной врагом.
Пресытившись, Сэймэй оттолкнул ее. Он встал и сразу же начал одеваться. Для него дары Мицумуси были всего лишь заменой Хиромасы. Хотя Сэймэй впервые спал с Мицумуси, он давно задумал это. Причиной его мести был давний случай. Дерево глицинии отвергло его, предпочитая верность семье слабых оммёдзи.
— Я люблю тебя больше всех других сикигами. Ты такой же демон, как и я, — сказал на прощание оммёдзи.
— Не такой же... — прошептала Мицумуси, но Сэймэй уже вышел.— Я — слабее...
Ее лицо было очень грустным. Она не пыталась одеться, потому что никак не мола понять, что же ей говорит ее тело. Мицумуси проиграла, но в груди билось чувство победы. Мицумуси осмотрела себя, провела рукой по губам, которых касался Сэймэй, ее пальцы проникли внутрь лона, мокрого из-за Сэймэя.
— Ааа... — потянула она, наконец поняв, что произошло. — Скверна — это когда кто-то слабый пятнает твое совершенство. Сегодня я отомстила сполна. Я, слабая, слилась с совершенным отродьем. Я осквернила его своей слабостью. Я — победила.

Сэймэй никогда не звал духа олеандра по имени. Этой чести удостоилась только Мицумуси, и дух со скрытым именем Кэйскэ, "аромат спасения", был согласен. На свете нет никого прекрасней Мицумуси. Он видел ее древесную форму лишь однажды, ведь в отличие от других сикигами, Мицумуси большую часть времени проводила в человеческом обличье. Цветение могущественной глицинии навсегда осталось в памяти.
Мицумуси была очень, очень древней. Вековая сила поднималась по ее стволу и одаривала цветы особым сиянием. Незабываемым. Тогда впервые Кэйскэ и покинул ствол, воплотившись в человека. Только так он мог подойти к Мицумуси, прикоснуться к ней и ее сиреневому свету. Но гордое дерево оттолкнуло его с пренебрежением. Кэйскэ никто для Мицумуси. В ту весну он чуть не зачах от горя. Он выжил только потому, что побоялся кануть во тьму и потерять Мицумуси. Дереву ведь достаточно только смотреть, не так ли? Подглядывать в открытые сёдзи дома, прислушиваться к голосам, угадывая в них самый драгоценный — женский голос Мицумуси.
Летняя пора была самым лучшим временем для Кэйскэ. Дом распахивает окна, хозяин любуется луной, а значит, и Мицумуси кружит вокруг Сэймэя, как лепестки в вихре ветра. Но эта летняя пора была хуже всех, потому что Кэйскэ открылась правда, зачем хозяин не дает Мицумуси вновь стать деревом. Хозяин и Мицумуси сливались в противоестественном союзе, и Кэйскэ не мог перестать смотреть на омерзительное зрелище обнаженных человеческих органов. Его любимая очеловечилась. Его любимая позабыла о древесной природе. Жара стала невыносимой. Не солнце жгло Кэйскэ снаружи, а изнутри поднимался жар — зависти к Сэймэю и страсти к Мицумуси.
— Так я тоже осквернен? — дух горько улыбнулся. Его светлая фигура окрасилась в темный цвет, став настоящей тенью, и Кэйскэ убрался с глаз долой, чтобы зоркий хозяин не узнал о перемене. В душе доброго дерева родился злой замысел.

Мицумуси брела по саду, как человек среди деревьев. Она больше не чувствовала родства с древесными братьями и сестрами. Они были слишком спокойны для нее и раздражали едва ли не больше, чем Сэймэй раньше. Мицумуси нашла покой лишь у одного дерева — распустившегося в полную силу не в свой сезон олеандра. Сладкий с горчинкой запах окутал ее покрывалом. Мицумуси прислонилась плечом к стволу, позабыв, что в каждом дереве сада живет дух. И тут кто-то обнял ее темными руками сзади, обвил, нежно и крепко.
— Ты? — Мицумуси угадала Кэйскэ. Она удивилась — неужели не ее одну осквернил Сэймэй? Неужели есть еще одно больное божество? Мицумуси обернулась, и губы ее были захвачены дерзким поцелуем. Захватническим, как и у Сэймэя, но все же иным по вкусу. Цветочным. Родным. Своим. У Мицумуси закружилась голова, и она крепко обняла в ответ. Солнечные лучи беспрепятственно осветили двух сикигами, но они впитывали не желтое сияние, а тьму друг друга. Кэйскэ сорвал с Мицумуси одежды. Он желал видеть ее всю, прикоснуться к каждому участку кожи и оставить на ней свой запах. Мицумуси билась в его объятиях, словно пытаясь выпорхнуть из рук, но вновь льнула к Кэйскэ. Ее твердые соски касались темной кожи, а волосы скользили по бедрам обоих. Мицумуси не издала ни стона, ее партнер — тоже. Лишь молчание напоминало об их истинной древесной природе, а прочее было чужим, но нужным, как свет и воздух. Мицумуси жаждала очищения от чувства к Сэймэю. Кэйскэ жаждал стереть с Мицумуси скверну. Их ласки становились все жестче. Позабыв, что человеческая кожа — не кора, Кэйскэ истязал любовницу, забывшуюся у него на коленях в пляске совокупления. До прозрачной крови он изодрал ее спину и грудь, а потом, в миг, когда Мицумуси задрала голову и приоткрыла рот в беззвучном экстазе, Кэйскэ подобрал сучок с земли и пронзил себе горло. Его кровь тоже была прозрачна. Кэйскэ опрокинул Мицумуси на землю, позволяя крови смешаться, и яд подействовал. Мицумуси вскрикнула, поняв, что дух ядовитого олеандра погубил ее. Ее жизненная сила увядала на глазах. Но Кэйскэ не был печален, ведь сначала пожухлыми листьями слетели с Мицумуси частицы ки Сэймэя. Мицумуси была очищена. Навсегда.
Сикигами видел Мицумуси цветущим деревом лишь однажды. Ее тяжелые ветви клонились к земле, и красивые гирлянды цветов сияли в сумерках древней силой. Ядовитый олеандр был покорен красотой, излучавшей зло. Во второй раз он увидел Мицумуси в древесной форме совсем иной. Эти черные голые ветки были по-своему прекрасны для умирающего олеандра.

Сэймэй сразу ощутил убыль в саду. Деревья перестали шуметь, когда хозяин ступил на землю. Сэймэй погладил по стволу сначала дерево Мицумуси, потом олеандр, надеясь найти хотя слабый ток силы. Деревья стояли на расстоянии тридцати шагов, но тянули мертвые ветви друг к другу, будто надеясь на встречу.
— Предостережение? — произнес оммёдзи. Как и деревья, он не собирался отступать. Или же его отказ отступать и повлиял на души деревьев? Куда хозяин, туда и слуги.

Хиромаса опять остался наедине с луной. Его собственная луна — луна одиночества.
Сколько раз повторялась эта сцена? Он брел в ночи, как призрак, пока не удавалось найти удачное место для игры на флейте, где лунного света и тьмы — поровну. Он мог простоять с инструментом наизготовку стражу или более того, ища в глубине израненной души мелодию. Она рождалась внезапно, взрываясь дрожью и возбуждением, и только тогда Хиромаса давал ей ожить звучанием флейты. Музыка не излечивала ран, но доводила до пика страдание, и тогда уставший Хиромаса хотя бы мог уснуть.
Снова. Лунный свет осветил лицо замершего Хиромасы. Луна двигалась по небосклону, а человек стоял на земле бездвижно. Мелодия пришла, и Хиромаса ожил. Он играл так, будто все его тело стало любовной тоской, будто вместо крови в нем потекла музыка. Он играл, не видя вокруг ничего, но совершенно не удивился хлопкам на другой стороне улицы. Сколько раз его музыка привлекала женщин, не взглянувших на его лицо? Вот и снова женщина с чарующим ароматом бросила веер, приглашая за собой. Как безвольный призрак, Хиромаса молча пошел за повозкой, подстраиваясь под шаг быков. И не как бык ли он потом брал женщину, не спросив ее имени и не глядя в ее лицо? Впрочем, лица женщин для него были одинаковы, потому что сердце Хиромасы томилось не ими. Оно желало запретного, но Хиромаса родился воином. Его воля была как меч. Так он думал. Однако у женщин всегда было одно и тоже лицо с тонкой улыбкой, насмехающейся над Хиромасой. Воин, не ведающий страха ни перед мятежниками, ни перед демонами, не мог вынести этого видения. Он сбегал от женщин, а женщины не вспоминали о нем после. Хиромаса был рад этому.
Луна всегда одинока и печальна. Ей никогда не догнать возлюбленное солнце. От тоски луна худеет из ночи в ночь, но, обретя надежду, вновь раздается, чтобы привлечь взор солнца к себе.
— Даже луна смелее меня...— про себя назвал новую песню Хиромаса. Душа заныла от боли и тоски, флейта вторила ей. Не смея плакать, Хиромаса играл. И вдруг его перебили. Женский голос разбил свидание Хиромасы и луны жестоким смехом. Хиромаса оглянулся вокруг, помня, что мгновение назад на этой окраине никого не было. Теперь же здесь стояла женщина в кимоно цвета осенних листьев, и в лунном свете этот оттенок смотрелся жутко, как и алые губы красавицы. Она была старше Хиромасы, но возраст ничуть не испортил удивительной красоты. Знакомой. Та же форма лица, тот же разрез глаз, тот же разлет бровей.
— Пойдешь ко мне? — женщина не скрывала своих намерений.
Хиромаса молчал. Сходство поразило его, и он даже подумал, не Сэймэй ли это. Но сам же и ответил — не Сэймэй. Почему, Хиромаса бы не смог объяснить, разве что сказать "звук души не тот".
— Что же ты медлишь? Пойдем? — сказала женщина, но губы ее продолжили говорить и после того, как отзвучал голос. Ужасная усталость охватила Хиромасу. Он провел ладонью по лицу, надеясь стереть дрему, но в итоге вовсе не смог открыть глаз. Женщина подошла к нему, и Хиромаса понял, что попался демону: вместо звука двух ног он отчетливо различал звук четырех.
— Ты съешь меня? — спросил он, садясь на землю. Ноги уже не держали Хиромасу.
— Нет, я уничтожу звук твоего сердца.
— Почему? Я не знаю тебя.
— Ты знаешь моего сына.
— Ты — мать Сэймэя?
— Да. Я презираемая сыном Кудзуноха, которая все равно желает ему счастья. Его несчастье — ты.
Сердце Хиромасы дрогнуло.
"Я?"
— Расскажи мне, за что убиваешь меня.
— Хорошо. Ты имеешь право знать.
Оборотень опустилась на колени рядом с Хиромасой. От ее зловещей ауры страх объял воина, но он все равно не мог пошевелиться: чары Кудзунохи сковали его. — Я — лисица девятисот лет. Мне оставалось всего сто лет, чтобы стать божеством, ведь из года в год я копила силы. Но вот родился человек, которому лучше бы не появляться на свет. Увидев его, я потеряла голову. Моя природа возобладала надо мной, и высокое искусство я потратила на превращение в красивую женщину. Абэ-но Ясуна стал моим, а я — его. За несколько лет мы прожгли всю мою девятисотлетнюю ки, и я более не могла поддерживать свой облик. Мне пришлось уйти, оставив мужа и сына. Я питалась падалью и воровала ки слабых мужчин. Я начала заново, но все же не могла забыть о семье. Украдкой я следила за Сэймэем, радуясь его растущей силе. Мой сын прекрасен! Он даже прекрасней, чем Ясуна... И вдруг я вижу у него следы той же болезни. Болезнь страсти, отнимающей разум. Есть лишь одно средство вылечить ее. Убрать предмет любви, пока та не расцвела в полную силу. Убрать тебя, Минамото-но Хиромаса, чтобы мой могущественный сын не смог воскресить тебя вновь. Потому я уничтожу тебя. Душа Хиромасы должна исчезнуть, чтобы душа Сэймэя продолжала жить.
— Раз так, то я готов и сам отдать жизнь, — губы плохо слушались Хиромасу.
— Так ты тоже... — прошептала Кудзуноха, и синий огонь объял их обоих. Только пожертвовав собой оборотень могла уничтожить Хиромасу.

Когда луна захватывала небо, Сэймэй знал, что где-то платит ей дань мелодией Хиромаса. Глядеть на одну и ту же луну — не утешенье ли? Даже если Хиромаса предпочитал общество луны обществу Сэймэя, оммёдзи ставил перед собой две чашки, но пил лишь из одной, вторую оставляя Хиромасе. В конце концов, музыка — это то же сакэ, а сакэ — это та же музыка.
Луна поднималась, но Сэймэй так и не смог успокоиться. Синий огонь плясал по его дрожащему телу. Истома сводила с ума, а перед глазами так и стоял Хиромаса — одинокая черная фигура, очерченная голубым лунным ореолом. Видение было таким реалистичным — хоть руку протяни и дотронься до края одежды. Вдруг Хиромаса в видении дрогнул, и тишина зазвучала угрозой. Сэймэй понял, что его тоскующая по Хиромасе душа на самом деле улетала к Хиромасе. Он потерял контроль, но не сожалел, потому что другу угрожало что-то — знакомое и неприятное.
Последней каплей стал не страх за Хиромасу, а гнев. Кто-то пытается отнять принадлежащее Сэймэю! Цвет глаз Сэймэя изменился на пламенно-синий, он опустился на четыре лапы оборотня и помчался на выручку. Чуткий нос лучше человеческого различал запах — Кудзунохи, что шла за Хиромасой. Она редко пробиралась в столицу, и Сэймэй почти не сомневался, что матери понадобился именно его друг.
Сэймэй не размышлял, поранит он мать или нет. Он просто бросился вперед, впиваясь в горло лисицы и отбрасывая ее прочь от Хиромасы. Сэймэй успел вовремя разорвать круг магии, и колдовство, предназначенное для убийства двоих, сполна досталось одной Кудзунохе. Синее тусклое пламя обрело новую силу и вспыхнуло, унося лисицу в небытие. Больше никогда Кудзунохе не удастся разжечь его.
Сэймэй не видел последних мгновений жизни матери. Вновь став человеком, он бросился к Хиромасе. И был удивлен, потому что ки того текла ровно и уверенно, будто ничто не принесло ей урона. Хиромаса просто крепко спал, сжимая в руках флейту.
Сэймэй мог десятком других способов опробовать ки Хиромасы, но выбрал этот. Он прильнул к губам друга, чуть втянув воздух вместе с жизненной энергией. Ки Хиромасы имела вкус луны. Ки Хиромасы не принадлежала человеку.
— Вот в чем дело...

Хиромаса не мог определиться, кошмарен его сон или приятен. Ему снилась мечта, в которой между ним и Сэймэем ничего нет — ни правил приличия, ни положения, ни важности пола, ни строгости образа жизни воина или оммёдзи. Они освободились от всего и наслаждались друг другом, как водой после многих часов жажды. Они пили друг друга и не могли напиться. Но такая явь могла означать лишь одно: и Хиромаса, и Сэймэй сошли со своих путей. Они стали ненасытными демонами.
Голова Сэймэя поднималась и опускалась меж разведенных коленей Хиромасы. Губы скользили по восставшему члену, скрученные волосы Сэймэя были переброшены через бедро так, чтобы Хиромаса мог сжимать пряди в пальцах. Густые ресницы скрывали выражение глаз Сэймэя, но из-под них вырывалось синее пугающее пламя. Опасность обостряла чувства Хиромасы. Он боялся, что ласки Сэймэя вот-вот перейдут в кромсание плоти, как это свойственно демонам, но где-то в глубине души знал, что Сэймэй удержится от звериного соблазна — ради звериной же похоти. У Хиромасы ни одна женщина не брала в рот, он считал, что это унизило бы любовницу, но с Сэймэем все было не так. Он овладевал Хиромасой с каждым движением, растравлял его душу, заставляя стонать от умелой ласки. Возбуждение Хиромасы мешалось со скверной. Он так и не смог определиться, кошмарен этот сон или приятен... Когда же сон оказался правдой, Хиромаса вовсе растерялся. Он молча глядел на то, как синеглазый Сэймэй слизывает семя с губ и глотает его. И Сэймэй молчал, пристально глядя на друга с привязанными к мертвому дереву руками.
Хиромаса вспомнил, что у Сэймэя нет обычных деревьев — все живые, все могут стать людьми, и от стыда покраснел.
— Накрой меня чем-нибудь. А потом объясни, что все это значит, — язык еле ворочался во рту.
— Они все ослепли, не бойся, — сказав это, Сэймэй послушно накрыл Хиромасу — своей одеждой, сам же остался наг. Сэймэй потянулся навстречу небу, и Хиромаса с усилием заставил себя отвернуться — слишком прекрасны черные ночные пряди на свету, слишком желанна кожа, на которой смешались солнечные пятна и тени от листьев.
— Я разрушал магию демона Хиромасы.
— Что ты имеешь ввиду? — Хиромаса встревожился.
— Ответь мне а несколько вопросов, Хиромаса. Сколько женщин ты посетил в этом месяце и был ли у них выбор отказать тебе?
Хиромаса нахмурился. Да, ему, обычно невезучему в любви, досталось много встреч. Тоскуя по Сэймэю, он даже не заметил, что образ его жизни стал иным. Он гулял по ночам, ища мелодии луны, и каждую ночь находил женщину, которая манила его за собой, ни о чем не спрашивая. Это ли не колдовство?
— У них не было выбора, — ответив, Хиромаса низко опустил голову. Как мог он, человек чести, быть таким слепым?
— А когда ты призывал меня каждую ночь своей флейтой, у меня был выбор?
Хиромаса не сразу понял смысл слов.
— Сэймэй, ты...
— Нет, Хиромаса, это ты. Ты приворожил меня.
— Но я же не маг, Сэймэй! И я никогда не просил у небес, чтобы мы... чтобы ты...
— Что же ты просил у небес?
— Утешения, — Хиромасе нелегко было сказать правду. — Такие отношения немыслимы, я смирился с тем, что никогда не получу тебя. Потому я молил небеса об утешении...
— Зачем ты лжешь мне? Я слышал твою музыку. Она направлена стрелой не в небо, а в меня. Музыка честнее тебя, Хиромаса.
— Но все же это просто музыка. Я не умею колдовать.
— Ты не раз сражался со мной плечом к плечу. Ты видел, что чувства — та же магия. Но, быть может, ты никогда бы не достал меня, если бы я сам не подлил в масла огонь. Я спас тебя от смерти, и потому моя энергия оказалась в тебе. Малая беда, что лисья кровь, кровь воплощенного сладострастия, потекла в твоих жилах. Большая беда, что ты, эстет и музыкант, через мою силу нашел ключ к сердцу Сэймэя. Твоя музыка пострашнее проклятия, Хиромаса. Ты не оставил мне выбора, кроме как влюбиться в тебя.
— Я должен попросить у тебя прощения? Твоя мать сказала, что из-за любви ты можешь потерять силу. Если так, я уйду. Я готов умереть ради тебя.
— Тебе некуда идти, демон Хиромаса. Я не отпущу тебя в царство тьмы, потому что было бы глупо отпускать твою душу куда угодно. Ты имеешь надо мной власть, потому я не отпущу тебя ни на шаг. К тому же, есть разница между историей моих родителей и нашей.
— Какая?
— Кудзуноха любила отца и приворожила его, но в глубине души Ясуны не было чувств к обманщице. Ты же своей ворожбой лишь сделал тайное явным, скрываемое — открытым. Ты приворожил меня, но ты и сам жертва любви. Более того, ты жертва моей оскверненной энергии оборотня. В людях поет солнце, а в тебе играет луна. Моя луна. Луна всех оборотней.
Хиромаса на миг закрыл глаза. Темнота успокаивала и позволяла собрать себя из осколков воедино. Да, прежнего Хиромасу разбила любовь, и луна, и тьма. Но разве новый Хиромаса не может существовать, если он нужен Сэймэю?
— Я решил, Сэймэй.
— Что ты решил?
— Происходящее вокруг — мечта, а не кошмар.
— Ты и вправду осквернен мной.


Хиромаса ждал Сэймэя, любуясь его садом. В душе его царила безмятежность, ведь силы Сэймэя не угасли, а вот собственное поведение вернулось в старое русло. Ночные прогулки заводили Хиромасу только сюда, в усадьбу, помеченную звездой.
Сад опустел без Мицумуси, но оммёдзи так и не сознался, куда подевалась прислужница. Хиромаса для себя решил, что у Мицумуси вышел срок службы и она цветет в каком-то чужом краю, наслаждаясь свободой. Но вдруг переменчивый сад Сэймэя явил два тонких деревца: одно с белыми цветами, другое — с сиреневыми. Их ветви соприкасались, как руки любовников.
Когда Сэймэй вернулся, Хиромаса спросил, не удержавшись:
— Это же Мицумуси?
— Мицумуси и Кэйскэ.
— Кэйскэ? Ты раньше никогда не называл этого имени.
— Я не замечал, что у Мицумуси есть воздыхатель.
— Что же с ними произошло на самом деле?
— Самоубийство влюбленных, чтобы в следующей жизни возродиться вместе.
— Ты что, мешал им соединиться? Зачем им уходить из жизни?
— Олеандр ядовит. Мицумуси рискнула жизнью ради его любви, — Сэймэй лгал, не задумываясь. Он и так сделал доброе дело, найдя души древесных сикигами и вернув их обратно с чистой памятью, и все только из любви к Хиромасе. Эта любовь оскверняла его лисью природу несвойственной добротой.

Название: Старый учитель все знает
Автор: He Bi SHi
Бета: FanOldie-kun
Размер: миди (4574 слова)
Пейринг/Персонажи: Абэ-но Сэймэй, Камо-но Тадаюки (учитель Сэймэя), Камо-но Ясунори (сын Тадаюки), Кэдзуо (потомок Тадаюки, ОМП)
Категория: джен
Жанр: мистика
Рейтинг: G
Краткое содержание: учителю непросто с учеником-полукровкой, а ученику весело с потомками учителя
Примечание/Предупреждения: по легендам про Абэ-но Сэймэя
оммёхакасэ - профессор Инь и Ян, должность в Оммёрё
Оммёрё - Ведомство Инь и Ян
ханъё - полудемон-получеловек

Мальчик сидел неподвижно, даже нельзя было подумать, что он дышит. Потрепанная одежда уже сейчас не могла скрыть его необычности: в будущем Сэймэй станет очень красивым молодым человеком, и капля демоничности в его чертах только усилит привлекательность. "Сын лисицы" будет обладать тем же даром, что и все оборотни этой породы. Камо-но Тадаюки пугала не будущая красота: даже у полудемонов она бренна и рано или поздно сойдет на нет, уступив морщинам, волосам цвета снега и старческой слабости. Оммёхакасэ пугала сила, которая даже сейчас, когда Сэймэй юн, переливалась через край. Годы борьбы с демонами научили Камо-но Тадаюки не доверять невинной внешности ханъё: почти все они рано или поздно слышат зов крови, сходят с ума или полностью обращаются в демонов, потому что темная кровь сильнее человеческой. Однако именно превосходство демонов останавливало оммёхакасэ. Он и сам скоро перейдет черту между зрелостью и старостью, и что тогда станет со столицей? кто будет достаточно умел, чтобы защитить Его Величество и этот город от нечисти, что никогда не устанет приходить к источнику света? Глядя на мальчика, Камо-но Тадаюки с сожалением отмечал разницу между Сэймэем и своими сыновьями. Они не чета сыну лисицы, пик сил рода Камо пришелся на Тадаюки. Судьба не будет милосердна к его потомкам, отнимая с каждым поколением все больше силы, пока не придет тот особенный день, когда боги вновь поглядят на человека Камо и поделятся с ним чистотой и знанием. Сколько ждать? Несколько веков, и в эту злую для рода пору сложно будет удержаться в кругу искусства инь и ян. Надежда сидела перед Тадаюки, смотря в никуда — мальчик догадывался, что из дома старика можно и не выйти на белый свет снова.
Камо-но Тадаюки решил. Хлопнул по колену и рассмеялся.
— Я буду учить тебя. Ты войдешь в семью Абэ приемным ребенком и будешь стараться скрыть свою настоящую сущность. Согласен ли ты, Сэймэй?
— Если я не соглашусь, вы не отпустите меня? — тихо произнес мальчик. Он все понимал. До встречи с Камо-но Тадаюки его жизнь была тяжела.
— Отпущу. Но куда ты пойдешь? Лучше прийти в новый дом и завести в нем друзей, чем скитаться по улицам впроголодь. Абэ-но Ясуна — хороший человек.
— Хороших людей не бывает.
— Неужели демоны хороши?
— Нет.
— А может, ты просто не видел хороших людей? Хочешь, покажу?
Сэймэй ничего не ответил, но взгляд его был полон недоверия. Если бы не Тадаюки, может, никогда бы Сэймэй и не научился доверять.

Камо-но Ясунори скривился, как если бы отведал кислого, а всего-то мимо прошел Сэймэй. Красивое лицо, непохожее на лица других, сложно было позабыть — к молодому оммёдзи тянуло и женщин, мечтающих о ночи в объятиях молодого мастера, и мужчин, привлекаемых загадочностью. Ясунори не раз и не два просили познакомить с Сэймэем, вот и сегодня почтенный монах с горы Коя из всех оммёдзи выделил наследника Абэ и просил похлопотать, пригласить Сэймэя в священную обитель. Конечно же, сам Ясунори тоже может приехать — как довесок, и мысли об этом бесили сына Тадаюки. И так он обречен почти каждый день видеть выскочку Сэймэя, так еще и свет на нем клином сходится! Дни Ясунори в Оммёрё тянулись долго только из-за Сэймэя, и домой он возвращался в дурном расположении духа.
Внезапно гостем в его доме оказался отец. Ясунори как чувствовал, что тот хочет поговорить, и все не решался выйти навстречу, думая, не сослаться ли на болезнь. Но разве Тадаюки остановишь болезнью? Сам еще и придет ее лечить, а заодно укорять Ясунори за то, что он, как оммёдзи, посмел заболеть.
— Давно не виделись, — Ясунори почтительно поклонился Тадаюки. Как и в детстве он ощущал трепет перед отцом, потому что за добрым лицом скрывалась строгость, а в худощавом теле, высохшем еще более в старости, жила сила, уровня которой Ясунори никогда не достичь.
— У тебя лицо покраснело и глаза блестят. Не заболел ли ты? — Тадаюки насквозь видел сына.
— Немного устал, только и всего, — попытался отмахнуться Ясунори.
— У усталости тоже есть причины. Уж не виноват ли в твоем недомогании Сэймэй?
— Что вы, отец...
— Ты завидуешь ему. Любой мастер, глядя на тебя, скажет, что у тебя не в порядке печень, а значит, тебя порабощает гнев. Ты злишься на Сэймэя и отказываешься признать, что твой гнев — не малость. Он копится, душа тяжелеет от скверны и... Ты же знаешь, к чему это приводит оммёдзи?
— К демонам, — еле слышно сказал Ясунори. И правда, почему он забыл, как опасны чувства для оммёдзи? Разве сам он не давал советы усмирять злость, заботясь лишь о том, чтобы людская природа не превратилась в демоническую, добавив ему работы? Да он же как тот лекарь, который своих болезней не видит! Ясунори вновь поклонился отцу — в благодарность. — Теперь я понял, к чему вы клоните. Приношу извинения.
— Первое средство от гнева — раскрыть душу. Расскажи мне все.
Ясунори тяжело вздохнул. назад пути не было.
— В детстве я злился, что вы любите Сэймэя больше, чем меня — за его силу. Но со временем я понял, что даже вы опасаетесь его. Я стал следить за Сэймэем, хотя этого даже не требовалось, мы и так всегда вместе по долгу службы. Чем больше я наблюдаю за ним, тем больше вижу в нем признаки нечеловеческой природы. Он очаровывает людей, и в глазах его нет жалости к ним. Для него что лягушка, убитая по просьбе дворян, что человек — нет большой разницы. Но все как будто не замечают угрозы и тянутся к Сэймэю, не понимая, что играют с огнем, а он и рад "сиять".
— Хоть раз Сэймэй перешел границу?
— Нет. Или я не знаю об этом.
— Я тоже боюсь, что Сэймэй может однажды превратиться из человека в лисицу-оборотня, и тогда сложно, сложно будет уничтожить его. Но вот ведь странность: когда я смотрю на него, я спокоен. Я вижу, что даже сейчас, когда нет ни одного человека, равного ему, Сэймэй не поддался гордыне, природной жестокости или зову лисьей крови. Он держится, и держится легко. Сэймэй человек больше чем все мы, потому что он каждый день доказывает это.
— Вы хвалите его... — Ясунори с горечью отвернулся. Ему было трудно совладать с лицом.
— Я хвалю его стойкость. Ее может разрушить только одна вещь — людская злоба. Например, мой сын в гневе сделает какую-то глупость, которая заставит Сэймэя проявить лисий характер — от обиды, ведь он до сих пор не сделал ничего дурного. Будь осторожен, Ясунори. Умоляю тебя, будь осторожен. Я не вечен, и однажды на белом свете останетесь лишь ты и Сэймэй — защитниками города.
— Я и Сэймэй? Значит ли это, что вы...
— Да. Я разделю Оммёрё, отдав календарные заботы тебе, а гадательные — Сэймэю.
— Отец, то, что заслужили наши предки, вы хотите отдать этому сыну лисицы?! — Ясунори аж встал. Кровь прилила ему в голову.
— Успокойся, — сурово сказал Тадаюки, жестом заставляя сына сесть. — И выслушай до конца. Я мог усыновить Сэймэя, сделав его наследником семьи Камо. Великий маг Камо-но Сэймэй затмил бы своим искусством мою славу, но я не о славе беспокоюсь. Его потомки жили бы среди моих, и лисья кровь разрушала бы чистоту Камо, принявших силу от светлых небесных богов.
— Род Абэ заберет наше первенство, — Ясунори был уверен в своих словах.
— Среди людей — да. Это жертва, на которую я должен пойти. Роду Камо придется жить в тени рода Абэ, но судьба их сплетется. В роду Абэ никогда не исчезнет интерес к пути инь и ян, кровь лисицы привяжет потомков Сэймэя к магии, а род Камо тенью будет всегда рядом. Род Камо никогда не посмеет стать дальше, чем тень, и отойти от дел. И однажды наш человек, носящий фамилию Камо, вновь вернет принадлежащее нам. Чтобы выжить, нужно затаиться. Кроме того, ты и сам знаешь, как силен Абэ. Сейчас я понимаю, что даже я не смог бы убить его в детстве. Я всего лишь разозлил бы его и накликал бы большие беды. Моя доброта обернулась добротой Сэймэя к людям. Он будет их защищать, и его потомки будут. Мы приобрели для столицы величайшего союзника, и никак нельзя потерять его. Помни об этом, Ясунори. Ты можешь не любить Сэймэя, но он — средство для рода Камо и страны. Потому ни ты, ни твои сыновья не имеете права делать ошибки. Они же наследуют твои чувства и ненавидят Сэймэя.
—Я расскажу им ваши слова. А они — своим детям, а те — своим, — Ясунори был поражен проницательностью Тадаюки. — Отец, вы видели нашу судьбу и судьбу рода Абэ в гадании?
— Гадание отказывается говорить со мной о Сэймэе. Я рассудил все, как обычный человек.

Луна ласковыми лучами обмывала Сэймэя, полулежащего на полу с чашкой сакэ. Он почти не пил, только иногда задумчиво прикасался к краю чашки, смачивая губы. Сэймэй ждал, когда умрет Камо-но Тадаюки. Он давно вычислил время смерти учителя, но до весны его ум отказывался понять, что же произойдет. Лишь когда Сэймэй понял, что вот это любование цветами с учителем — последнее, что-то встрепенулось в нем, заныло предчувствием потери. Даже смерть доброго Ясуны, с первого до последнего дня относившегося к приемышу, как к родному сыну, не тронула Сэймэя так сильно. Он горевал, и луна не могла исцелить своего любимца.
В вышине сверкнула длинным хвостом звезда. Сэймэй поднял чашку, и вдруг его губы дрогнули в улыбке, а потом задвигались — оммёдзи пел заклинание. Луну вмиг заволокли тонкие голубоватые тучи, и сквозь них диск светила смотрел на землю страшно, надев оранжевый жуткий ореол. В полумраке дохнуло холодом, но не зимним, а замогильным. Перед Сэймэем соткался полупрозрачный человеческий силуэт.
— Учитель! — радостно поприветствовал его Сэймэй, но призванная душа не была рада встрече.
— Дурной ученик! Из прихоти ты не должен нарушать естественного хода вещей! — голос Тадаюки едва можно было разобрать, Сэймэй больше догадывался о словах по движению рта.
— Учитель, я подумал, что вы будете рады остаться в столице навсегда. Вы же больше меня хотите защищать ее, так почему бы вам не продолжить присматривать тут за всем?
— Ты не обхитришь меня, Сэймэй. Мне больно смотреть, как сразу после моей смерти ты нарушаешь правила оммёдзи и позоришь то звание, которое я дал тебе. Ты заставляешь мою душу раскаиваться, что я ошибся при жизни, выбрав тебя в ученики. Как мне грустно! — воскликнула душа, и на старых глазах Тадаюки заблестели призрачные слезы.
— Учитель... — Сэймэй низко наклонил голову, не зная, что сейчас больше всего похож на раскаявшегося Ясунори. — Я верну вас обратно, но позвольте мне хотя бы до утра побыть с вами. В этом мире у меня больше не будет такого друга, как вы. Вы же знаете, что я всегда одинок. Только вы меня и понимаете, учитель.
Камо-но Тадаюки сменил гнев на милость.
— До рассвета тени могут оставаться в ночи.
Сэймэй грустно улыбнулся и из ниоткуда достал вторую чашку, налил в нее сакэ и подал учителю. Голубоватые пальцы призрака приняли ее.
— Значит, ты собрался до конца дней быть одиноким? Умный в одном — дурак в другом. Ты заперся от людей, сторонишься дружбы, и хочешь, чтобы она сама на тебя свалилась. Глупо!
— Учитель, я же...
— Молчи! Раз вызвал меня сюда против воли, будешь всю ночь слушать наставления.
Сэймэй всегда был насмешлив с людьми, иногда даже груб, но Тадаюки он покорялся, потому что не было на свете человека, любимого им больше. По долгу службы Сэймэй часто видел тех, кто рождался от союза людей и существ сверхъестественных. Благодарность Абэ за то, что ему не случилось разделить их судьбу, была огромна.
— Люди расположены к тебе — они знают тебя как отпрыска знатной семьи, ты красив и полезен. Какой бы ни была причина знакомства, любая встреча может перерасти в прочную связь. Ничего бы не стоило завести друзей, но ведь что-то тебе не нравится?
— Разве может меня понять тот, кто чужд искусству инь и ян? Кто не видит демонов и движения энергий? Кто не знает настоящей ценности души?
— Тогда заведи себе друга в Оммёрё. Оно притягивает людей, обладающих способностями. А если ты уже испортил отношение к себе безумными выходками и насмешками, то обратись к монахам и горным отшельникам. Они склонны не считаться с происхождением, и даже знай они, кто ты на самом деле, ты для них тоже всего лишь человек, который может спастись от бренного мира и перерождений.
— Учитель, они не примут меня, потому что я не могу умереть. Моя жизнь всегда будет бренной для них.
— Так вот как повернулась лисья кровь...
— Я понял, что буду вечен. Я понял это тогда, когда ваша жизнь начала увядать, и мне представилось, как годы и века я буду один, без вас, и мне стало страшно и пусто. Признаться, учитель, я пытался даже погубить себя, но меня не принимает ни земля, ни небо. Я для них — скверна.
— Ты ошибаешься. Разве ты не видел тех, кто несет в себе скверну? Ты — вне скверны. Ты — в равновесии инь и ян, и то бессмертие, которое искали даосы страны Тан, досталось тебе от природы. Это дар.
— Я не хотел его. Зачем мне бессмертие в одиночестве?
— Теперь я рад, — Тадаюки, который больше не состарится ни на год, повеселел. — Ты сделал меня счастливым.
— Учитель?
— Ты хороший человек, Сэймэй. Ты боишься того, чего люди и должны бояться. Но я хочу утешить тебя. Ты можешь множество раз встретить друзей, а иных даже найти родившимися вновь и заново прочитать их обновленный свиток судьбы. Это чаша удачи, в которую подмешалась печаль, а печаль — необходима людям. Кроме того, ты сможешь вечно оберегать всех, кому был признателен: твоих будущих детей, которые будут наследовать Ясуне, а если захочешь, и моих детей, среди которых однажды могу родиться и я.
— Учитель, вы обещаете вернуться? — Сэймэй оживился. — Когда?
— Я не могу сказать тебе этого. Тайны должны быть и у людей.
Сэймэй понимающе кивнул. Ему вновь стало легко, хотя небо продолжало хмуриться из-за его колдовства. Ночь прошла быстро, но Сэймэй запомнил ее как самую долгую в своей жизни. На рассвете он выполнил обещание, и хоть разлука обещала быть долгой, надежда, что однажды Камо-но Тадаюки вновь поговорит с ним, теплилась в груди молодого оммёдзи.

Камо-но Кэдзуо быстро допил свое пепси и бросил банку в урну. Тот, кого он преследовал, вышел из кафе, где готовили собу, и, приспособив наушники-капельки, быстро зашагал куда-то. Этому человеку на вид было около двадцати пяти, как и самому Кэдзуо. Многие девушки оборачивались на его симпатичное лицо или пытались тайком сфотографировать, принимая за модель или актера. Красивый абрис лица, хитрые глаза и диковато разбросанные, влажные волосы до плеч — вроде бы и ничего позерского, а будто с картинки журнала сошел. Также он походил на метиса, и этот факт настораживал Кэдзуо: ханъё и демоны сами по себе принимают подобный облик, выдавая свою чужеродность человечеству, а еще используя то, что нынешняя молодежь падка на иностранцев и полукровок-знаменитостей. Обладай незнакомец одной удивительной внешностью, Кэдзуо мог бы и пропустить его, но у человека была необычная аура, а это молодой мастер инь и ян никак не мог оставить без внимания. Энергия преследуемого текла тихо, скрытно даже, и Кэдзуо никак не мог определить ее стихию — огонь или вода? земля, воздух или металл? инь или ян? И, вспоминая записи семьи Камо, Кэдзуо не мог сдержать волнения — разве не такой аурой обладают самые сильные и опасные демоны, прожившие более тысячи лет? Также в записях говорилось, что такая нечисть редко интересуется обычными людьми, долгие годы и внимание к развитию магии делает демонов сдержанными, похожими на монахов темного мира, преследующих свои потусторонние цели. Если демон появился среди людей, он же не просто так пришел — вот что думал Кэдзуо. Он предвкушал опасность и не мог остановить преследования, не зная, что и сто лет назад, и тысячу лет назад чувства оммёдзи, охотящихся на демонов, были созвучны — сердца предков и потомков бились в одном ритме и начинали звучать с одного аккорда.
Начинал накрапывать неприятный дождик. Кэдзуо на ходу вытащил из сумки темно-синий дождевик. Капли, успевшие попасть на губы, отдавали не водой, а кровью, и тело оммёдзи напряглось из-за присутствия злой энергии. Он шел за "демоном", который, казалось, пританцовывает под стук дождя. Не будь Кэдзуо в городе, он бы сказал — близко кладбище или заброшенный храм, заселенный демонами, но город вздымал надменные высотки со слепыми глазами окон, будто не соглашаясь, что его улицы могут пахнуть смертью. Запах тления усилился до смрада, и Кэдзуо невольно прикрыл лицо ладонью. Его "демон" наконец остановился — лишь на миг, словно давая запечатлеть свой темный зловещий силуэт под неоновой красной вывеской "Дьявольский цветок" — входа в хостесс-клуб.
"Да это же рассадник демонов!" — Кэдзуо не имел ни малейшего желания входить в демонический дом. Но мог ли он что-то сделать снаружи? Когда Кэдзуо стал прикидывать, какой печатью лучше всего отделить демоническое строение от мира людей, внутри клуба раздались страшные женские крики, перешедшие в собачий лай, и из полыхнувшего алым огнем входа выбежала хостесс. Собачья уродливая морда, красная шерсть на загривке, переходящая в облегающее платье, стройные белые ноги, оканчивающиеся мохнатыми лапами. Демоница горела и колотила себя руками по груди, пытаясь сбить пламя. Кэдзуо, не раздумывая, припечатал нечисть к земле. Неважно, что происходит внутри клуба, демону нельзя дать свободы. Когда же он подошел к добыче, алое пламя уже обратило ее кости в пепел — даже не удалось узнать, что за магия погубила красную "псину". Заполыхало и здание, треща и стоня, как живое, и в проходе появилась знакомая темная фигура — учинителю расправы над демонами явно огонь не был страшен. Он лишь один взгляд бросил на Кэдзуо и как ни в чем не бывало зашагал прочь.
— Эй! — только и смог окликнуть его Кэдзуо. — Кто ты?
У незнакомца был такой вид, будто он ни в коем случае не будет отвечать на вопросы мелкой букашки, но вдруг он повернул голову.
— Харуакира. Хочешь меня найти — следуй по бывшей улице Цутимикадо.
Харуакира заткнул уши плеером и растворился в стене дождя, хлынувшего вдруг смывать следы битвы мага и демонов. Или одних только демонов? Кэдзуо так и не смог понять характера ауры, и одно это подстегивало его уязвленное самолюбие искать встречи с Харуакирой. Второй причиной была уязвленная гордость. Раньше Кэдзуо считал себя самым сильным защитником Киото.

Загадочное указание пригодилось ночью. Кэдзуо думал, что сны его надежно защищены от магического влияния, но, едва ему удалось смежить веки, барьеры его пали: Кэдзуо очутился в старом Киото, освещенном синими огнями. Сам Кэдзуо был одет, как днем, — значит, Харуакира, только таким и видевший преследователя, и заманил оммёдзи в "другой Киото".
— Цутимикадо? — спросил вслух Кэдзуо, и синие огни спустились под ноги, высвечивая ту самую улицу. Кэдзуо медленно брел вслед за горящими проводниками и следил за ровностью дыхания — как ни необычно происходящее, он не должен потерять контроль. В любой миг может произойти схватка, и Кэдзуо был готов защищаться и нападать. Но совершенно не был готов к тому, что из приоткрытых ворот усадьбы, помеченных белой звездой, выйдет пятнистая кошка и потрется о его колени, промурлыкав:
— Хозяин ждет.
Что может быть приветливей кошки? Боевой настрой Кэдзуо вмиг куда-то улетучился. Он покорно проследовал за пятнистой спиной и гордо поднятым хвостом и очутился в подсвеченной свечами комнате традиционного стиля. Раздвинутые сёдзи открывали вид на сад с цветущей сакурой, которая давно должна была отцвести.
— Все, что цветет не в свой срок — противоестественно, — пробормотал Кэдзуо, заставив Харуакиру, возлежащего на боку, рассмеяться. Хозяин дома был в рокерской футболке и обычных джинсах, однако внутри комнаты смотрелся совершенно гармонично.
— Так бы сказал и старый Тадаюки.
— Тадаюки? Камо-но Тадаюки? — Кэдзуо сел напротив Харуакиры, и чашечка с сакэ сама подлетела к нему.
— Ты не знаешь своего предка?
— Как могу не знать! — вспыхнул Кэдзуо, глотая необычайно приятное сакэ. — А ты откуда его знаешь?
— Я с ним пил, — пожал плечами Харуакира, и на губах его появилась какая-то лисья ухмылка.
— Тогда тебе больше тысячи лет?
— Получается, что так.
— Ты человек? — Кэдзуо задал вопрос, интересовавший его более всего. Он жадно пытался ухватить следы ауры хозяина, но она по-прежнему оставалось загадочной — все пять элементов и в равном количестве инь и ян. Такого просто не бывает у простых смертных, даже Кэдзуо не мог похвастать таким равновесием.
— А на кого похож?
— На лису. И на демона. И на бога.
— Тадаюки сказал, что я — человек. Хороший человек. Думаю, тебе стоит верить ему.
— Люди не живут тысячу лет.
— Они просто не пробовали.
Ответ очень понравился Кэдзуо. Хоть и не стоило доверять чужаку, симпатия уже родилась в молодом оммёдзи.
— Зачем ты позвал меня?
— Выпить, — отвечал Харуакира. — И поговорить о вещах, которые могут интересовать наследника Камо.
— Ты живешь в Киото и убиваешь демонов?
— Время от времени, когда мне кажется, что мои потомки и потомки Камо разленились.
— Твои потомки?
— Они тоже должны защищать столицу. Так решил старый Тадаюки. Но разве ты не хочешь спросить меня, буду ли я тебе мешать и впредь очищать столицу?
— Ничего такого не хочу! Кто бы ни боролся с демонами, это добро.
— Однако когда ты шел сюда, ты думал, что я демон и меня придется убить, хотя я избавил город от той компании собакоголовых.
— Думал, — честно признался Кэдзуо. — Теперь же думаю по-другому. Я как будто знаю тебя давным-давно и могу доверять.
— Как непостоянно и доверчиво человеческое сердце, — вновь рассмеялся Харуакира, но Кэдзуо не чувствовал ни тени угрозы. Наоборот, этот человек будто бы хранил его всю жизнь до этой встречи, и не только его. А еще Кэдзуо было легко с Харуакирой, как ни с кем из родственников, оммёдзи или монахов. Хотя манера хозяина говорить была полна загадок и насмешек, Кэдзуо нравилось это.
Утром он очнулся в своей постели, а рядом с изголовьем стояла запечатанная бутылочка сакэ. На ее боку красовалась пятиконечная звезда. Кэдзуо вмиг подскочил, внезапно догадавшись, у кого именно он мог гостить.
— Но если это Абэ-но Сэймэй... то он же враг Камо!
Каждый, рожденный в семье Камо и имевший отношение к Оммёдо знал эту непреложную истину.
Кэдзуо едва дождался отца. Тот, как и дядя, как и дед, как и прадед не имел ни капли силы и чутья. Камо давным-давно разработали свои обряды экзорцизма и защиты людей, в которых не требовалось обладать магией, и только поколению Кэдзуо боги вернули благословение видеть демонов и управлять энергией. Тысячу лет род Камо вслепую сражался с напастями, приходившими в столицу, и вся его надежда заключалась в записях, оставленных предками, еще умевшими по-настоящему колдовать. Отца, как и деда, можно было назвать экспертами в наследии Камо, хотя Кэдзуо частенько думал: грош цена знанию, если ты не можешь понять, о чем речь. Поэтому сын редко говорил со старшими, считая, что ему самому придется научиться магии.
Испугавшись встречи с родоначальником врагов, Кэдзуо сам завел разговор с отцом.
— Что ты знаешь про Абэ-но Сэймэя?
— То же, что и все — легенды и его книгу.
— А как член рода Камо?
Отец поскреб редкую бороденку и поправил очки на носу.
— Ты хочешь знать, что о нем известно только наследникам Камо?
— Да.
— Есть одна запись, сделанная едва ли не Камо-но Ясунори, современником Сэймэя. Что-то вроде завещания потомкам. Я достану тебе ее и напишу содержание.
— Спасибо.
Кэдзуо ждал два дня, пока отец выполнит обещание. Тот никогда не спешил. Наконец долгожданный эмэйл пришел. Кэдзуо боялся, что отец подшутит над ним и отправит старояпонский текст, но старший, видимо, понимая что не просто так взволновался сын, сделал перевод. Камо-но Ясунори, или другой Камо, строго-настрого запрещал водиться с любым, кто назовется Абэ. Смутно он говорил о том, что стоит защищать столицу, но от кого — никак не понять: то ли от Сэймэя, то ли, как и положено, от демонов. Не узнав ничего путного, кроме того, что даже в те далекие времена Камо враждовали с Абэ за теплое местечко в Оммёрё, Кэдзуо расстроился. Ему-то хотелось здесь и сейчас разгадать загадку Харуакиры. Наполовину Кэдзуо хотелось соперничества: победи он чужака, сможет считать себя великим магом, как оммёдзи древности. С другой стороны, он просто искал встреч с Харуакирой, потому что от прошедшей ночи в груди осталось приятное тепло — как встреча спустя тысячу лет разлуки с человеком, который один на свете тебя и понимает.
Тут Кэдзуо вспомнил об одной страшной реликвии рода Камо. Частенько, когда оммёдзи не могли одолеть демонов, они запечатывали их в каких-то предметах, а предметы держали на территории тех или иных храмов, чтобы святая божественная сила удерживала нечисть. Камо имели список предметов с меткой лет, когда был проведен обряд. Снова обратившись к отцу, признавашему в сыне главу рода по силе, Кэдзуо заполучил список самых древних реликвий. Он отыскал в нем древний кувшин, который должен был быть ровесником Сэймэя. С его помощью, Кэдзуо и захотел испытать гостя — правда ли он тот самый Сэймэй.
Спать Кэдзуо устроился в маленьком сарайчике, примыкавшем к частному дому одного из родственников. Он был обустроен для медитаций, и Кэдзуо несколько часов жег травы, перед тем как улечься на полу. Спать он не собирался, не смотря на глубокую ночь, ему нужно было уйти из тела и найти дом со звездой на улице Цутимикадо. Зловещий кувшин он привязал к своей руке, чтобы не потерять его в ночном странствии.
Замысел удался, и вот вновь Кэдзуо шагал по освещенной синими огнями старинной пустой улице. Ему казалось только, что за ним следят лисьи глаза, лисы тявкают о чем-то своем, насмехаясь над ним, а воздухе запах цветущей сакуры прикрывает запах гнили, исходящий от кувшина в его руке.
Кошка вновь встретила его, но вдруг ощерилась, зашипела, и глаза ее полыхнули красным. Пришлось Кэдзуо самому искать дорогу. Харуакира ждал его все в той же футболке, вот только бутылочка с сакэ и чашки летали перед ним в безумном танце, а сам хозяин зажимал в руках катану с синей полосой огня вдоль лезвия.
— Ты принес великое зло, — холодно сказал Харуакира. — Зачем?
Кэдзуо поставил кувшин на пол, удерживая в руках веревку от горлышка. Он чуть пнул кувшин, и тот задрожал изнутри, тоскливо завыл.
— Демон, побежденный у врат, знаешь ли душу этого человека? — спросил Кэдзуо, и кувшин на миг замер, а комната наполнилась лиловым дымом — демон "прощупывал" комнату. Дым обвился вокруг талии Харуакиры, и вдруг по щеке хозяина дома потекла кровь, как от когтя.
Кэдзуо было достаточно этого доказательства — перед ним стоял человек прошлой эпохи. Довольный своей хитростью, он стал заматывать веревку вокруг горлышка, снова заточая силы демона, но вдруг его отбросило от кувшина волной гнилостного ветра, и дом затрясся. Стерев кровь со лба, на этот раз свою, Кэдзуо с ужасом увидел, как кувшин пошел трещинами, а веревка тлеет, источая зловоние. Черная тень демона в облике длинноволосой женщины постепенно вырастала над кувшином, и руки ее тянулись к Харуакире.
— Сэй...мэй... — хрипела демоница, и от одного ее голоса Кэдзуо едва удерживался в сознании.
— Давно не виделись, — отвечал с улыбкой Сэймэй, ожидая, когда демоница покинет кувшин. Ни тени страха не появилось на прекрасном лице, только глаза его стали синими, а катана в руке тонко зазвенела, предчувствуя добычу. Кэдзуо не видел, как Сэймэй расправился с демоницей. Боль пронзила каждую клеточку его тела, когда сосуд лопнул, будто не глина разорвалась, а кожа Кэдзуо. Он блуждал во тьме, пока впереди не появился синий огонек. Душа Кэдзуо смогла очнуться только благодаря этому "маяку", и первое, что увидел человек — легкая улыбка на красивых губах Харуакиры — нет, Сэймэя.
— Прости, — только и сумел вымолвить Кэдзуо. Он с трудом поднялся на ноги и с ужасом ощутил, что все его тело покрыто сетью мелких ран, из которых сочится кровь.
— Не все то, что подписано "Камо", запечатывалось Камо, а не Абэ. Неприглядный вид. Эй, — кликнул хозяин кошку, но вместо нее вышла девушка в белом кимоно на черном и рыжем подкладе. Ее глаза можно было смело назвать кошачьими, — отведи гостя помыться и согрей сакэ.
— Ты не злишься? — удивился Кэдзуо.
— Я смог научить потомка моего учителя. Это повеселило меня.
Как ни пытался Кэдзуо прогнать прислужницу Сэймэя из ванны, она отказалась уходить. Кажется, она была зла на гостя за то, что тот притащил демона и угрожал жизни хозяина, потому пришлось Кэдзуо вытерпеть то, как немилосердно сикигами потерла ему спину, и собственное смущение. В наказание ему пришлось еще и облачаться в старинную одежду эпохи Хэйан, которую он терпеть не мог из-за неудобства. Сэймэй дожидался его в белом каригину, танцуя с катаной в полумраке. Снова полилось вкусное сакэ, но Кэдзуо не знал куда себя деть от смущения.
— Будем пить до рассвета, — мягкие слова Сэймэя звучали, как приказ.
— Ты отпустишь меня? — спросил Кэдзуо.
— Когда-то я спрашивал подобное у Тадаюки.
— Его сын должен был ненавидеть тебя. И все в Камо. И ты их.
— Как бы ко мне ни относились Камо, мои чувства к ним неизменны.
— Какие они?
— Признательность. И любопытство. И ожидание. Однажды старый Тадаюки пообещал мне, что он вернется и снова будет пить со мной. Ты очень похож на него — те же глаза, тот же нос, и даже голос похож.
— Я — Тадаюки?
— Нет. Он обманул меня. Он не собирался возвращаться, а я ждал, смотрел на потомков Камо и потомков Абэ, и учился тому, чего не должен уметь сын лисицы.
— Чему?
— Любить людей. Как можно не любить старого Тадаюки, который, даже обманув меня, подарил мне нового друга, хоть и тысячу лет спустя?
— Друга?
— Тебе придется стать им. В наказание.
Кэдзуо мог только согласиться.

@темы: фанфикшн, перевод, арт

   

Onmyoji (Yin-Yang Master)

главная