Hono cho
Нет ничего утомительнее, чем присутствовать при том, как человек демонстрирует свой ум. В особенности если ума нет. Эрих Мария Ремарк
Сделан для команды Абэ-но Сэймэя 2016

плашка
Название: Токайдо
Переводчик: Hono cho
Бета: Сикигами
Оригинал: glitterburn, "Tokaido", разрешение на перевод получено
Ссылка на оригинал: тут
Размер: макси (34 373 слов по оригиналу, 30 448 слов в переводе)
Пейринг/Персонажи: Абэ-но Сэймэй/Минамото-но Хиромаса
Категория: слэш
Жанр: AU в каноне, мистика
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: Сэймэй и Хиромаса путешествуют по тракту Токайдо.
Иллюстрации: тут
Примечание/Предупреждения: у автора это серия взаимосвязанных историй, разрешение на публикацию в виде единого макси получено
Фандом: Onmyoji, Onmyoji II

Глава 3. Проклятье Куваны
Оригинал: glitterburn, The Curse of Kuwana
Краткое содержание: Сэймэй и Хиромаса, продолжая путешествие, делают остановку в храме Тадо, но их отдых нарушает кин, одержимый призраком, и демонический серийный убийца.
Примечание: "Кин" — разновидность кото, японский семиструнный щипковый музыкальный инструмент длинной около 1 м, в отличие от оркестрового "со" с 13-ю и более струнами и длиной от 1,8 до 2 м, используется как сольный инструмент (прим. переводчика)

Хиромаса проснулся от странной колющей тишины.

Он сел, проведя рукой по шее. Поморщившись от влажного потного скольжения по коже и волосам, он отлепил тонкий нижний дзюбан от спины. Во сне он отпихнул в сторону свои летние одежды, служившие ему покрывалом, но все равно не замерз. При такой жаре было невозможно ощутить даже малейшей прохлады, воздух вокруг него будто плавал, медленно и тяжело.

Он заснул под стрекот цикад. Сейчас их пение было лишь воспоминанием, растворившимся в неподвижности, но это была живая неподвижность, таящая в себе напряжение, как мгновения затишья перед грозой. Хиромаса вздохнул и прислушался к дыханию спящего Сэймэя. И ничего не услышал. Он протянул руку, ощупывая футон и выскобленные половицы, пока не дотронулся до теплой груды смятых и отодвинутых одежд.

— Сэймэй? — тихонько спросил Хиромаса, не желая будить друга. Он ощупью пошарил по полу в темноте и наконец понял, что постель Сэймэя была пуста. Это озадачило Хиромасу — он был уверен, что услышал бы, если бы Сэймэй вышел из комнаты. Он сел на ложе и повертел головой туда-сюда, моргая в кромешном мраке.

Их комната располагалась в одном из внутренних двориков монастыря при храме Тадо. Единственное окно было закрыто ставнями и вдобавок заколочено, ни проблеска света не просачивалось и под сёдзи. Свеча догорела задолго до того, как они легли спать, во время обсуждения деталей их дальнейшего путешествия. Вернее, в то время, когда Хиромаса рассуждал о деталях, а Сэймэй лежал молча, баюкая свою правую руку скорее по привычке, нежели по необходимости.

Каким-то волшебным образом, — Хиромаса так и не понял каким, — мучительная, медленно отравлявшая Сэймэя рана, нанесенная теневым лисом в Яцухаси, была излечена дедом Сэймэя, когда они остановились в Суномате. Процесс заживления был болезненным, отнявшим у Сэймэя все силы, и их возвращение в столицу замедлилось. Хиромаса хотел, чтобы Сэймэй как следует отдохнул, и монастырь на горе Тадо, казалось, был самым подходящим местом — тихим и спокойным. В это время года в монастыре осталось мало гостей, и к тому же едва ли кто-нибудь решился бы путешествовать в такую сильную жару. Стоял пятый месяц, месяц дождей, но Хиромаса не видел ни одного облачка в небе с тех пор, как они покинули Суномату. Даже здесь, на склонах горы Тадо, не было ни ветерка.

Внезапно темная комната показалась удушающей, и Хиромаса привстал в приступе внезапной паники.

— Сэймэй!

Где-то впереди скрипнули и разъехались сёдзи. Тусклая полоска лунного света прорезала ночь, и Хиромаса увидел его — Сэймэй стоял на энгаве в тончайшем летнем дзюбане, его тело просвечивало сквозь прозрачный шелк, а распущенные волосы ниспадали на плечи.

Хиромаса замешкался, натягивая верхнее платье и возясь в темноте с завязками, затем сунул ноги в башмаки. Уже направляясь к выходу, он подхватил свою черную придворную накидку. Сэймэй никогда не принимал во внимание такие вещи, как стыдливость, но Хиромаса совершенно не желал, чтобы его друг являл себя невинному взору монахов, которые могли бродить по двору. Конечно, монахи, болтающиеся на улице посреди ночи, явно не были столь уж невинны, но Хиромаса не хотел думать об этом. Сэймэй же по привычке мог своим видом с равным успехом и оскорбить, и соблазнить их монашеский взгляд, а Хиромаса хотел бы избежать обоих исходов.

К тому времени, как он вышел на энгаву, Сэймэй уже спустился на светлый гравий внутреннего дворика. Хиромаса услышал мягкий хруст потревоженных камешков под его босыми ступнями. Вздрогнув от сочувствия, он подумал, не стоит ли ему вернуться в комнату за башмаками Сэймэя. Он заколебался, но решил, что благопристойность все-таки важнее пораненных ступней.

Хиромаса быстро зашагал через дворик, держа накидку на вытянутых руках. Он уже вскинул руки, чтобы закутать Сэймэя в тяжелый черный шелк, когда вдруг услышал это.

Звук разносился по всему дворику, негромкий, но отчетливый, скрипучий и трескучий — будто выгибали старую доску. Хиромаса замер. Сэймэй стоял неподвижно, наклонив голову набок. Странные звуки продолжались, дребезжание перешло в отрывистый звон, словно кто-то пощипывал струны кото кин — то низкие, то высокие тона, и все не в лад. За нестройным перебором последовала одинокая нота — она повторялась снова и снова, все так же фальшиво. Не задумываясь, Хиромаса напел верную ноту и услышал, как звук подстроился на полтона выше под его голос.

Сэймэй обернулся и посмотрел на Хиромасу. В неверном свете луны черты его лица казались особенно четкими, взгляд был живым и осознанным. Хиромаса тихонько вздохнул, с облегчением убедившись, что Сэймэй бодрствует, а не гуляет во сне, как он учудил в первую ночь на пути из Суноматы.

— Сэймэй, — просительным тоном произнес Хиромаса, затем шагнул ближе и набросил накидку ему на плечи.

Ноты падали в ночной воздух, чистые и смелые. Хиромаса осознал, что подстроившаяся мелодия освободилась от фальшивого шума — простой кусочек безо всяких цветистостей. Музыка упорядочилась, и звук эхом раздался по монастырю.

Сэймэй запахнул накидку плотнее и протанцевал несколько шагов под музыку. Мелодия изменилась, теперь ноты стали совершенны, музыкант заиграл уверенно. Гармонию нарушали только возгласы и хлопанье дверей, когда монахи и гости вышли из своих комнат, чтобы узнать, кто побеспокоил их среди ночи.

Несколько послушников с широко распахнутыми глазами высыпали во двор и сбились в кучку вокруг единственной свечи. Кто-то жаловался на поздний час; другой сетовал на липкую жару. Хиромаса обернулся и увидел старого монаха, шаркающего в его сторону. Когда он повернулся назад, Сэймэй уже уходил прочь, направляясь в дальний угол двора, и шлейф черной накидки тянулся за ним по земле. Озадаченный — поскольку он не мог припомнить, чтобы в той части монастыря было что-либо стоящее внимания, — Хиромаса рассеянно ответил на приветствие старого монаха и поспешил вдогонку за Сэймэем.

Музыка зазвучала громче. Судя по всему, она раздавалась из узкого двухэтажного здания, служившего кладовой. В пустых окнах не светилось ни одного огонька, дверь была закрыта. Вокруг кладовой уже собралась небольшая толпа, и, похоже, никто из них даже не заметил, как небрежно одет Сэймэй. Все разговоры и шепотки вращались исключительно вокруг одного предмета — музыки.

Сэймэй остановился перед кладовой, слушая. Потом подошел и толкнул дверь. Музыка на мгновение запнулась, но тут же продолжилась — только звук стал тише, и мелодия начала изменяться, перетекая в какой-то новый напев.

Дверь широко распахнулась. Изнутри хлынула темнота, и толпа отпрянула, словно опасаясь скверны. Хиромаса прошел мимо послушников и занял место за плечом Сэймэя, достаточно близко, чтобы защитить его при необходимости, но и достаточно далеко, чтобы не попасть под удар какого-нибудь летающего чудовища. Он заглянул внутрь кладовой, готовый обнаружить нечто ужасное, но ничего не увидел.

— Сэймэй, что это? Что там? — озадаченно пробормотал он.

— Кото кин, в который вселился призрак, — ответил старый монах, который недавно поздоровался с ним.

Хиромаса взглянул на монаха.

— Вселился призрак? То есть, вы хотите сказать, что такое бывало и раньше? — Хиромаса постарался не выдать голосом охватившее его облегчение. Инструмент, играющий сам по себе глубокой ночью — явление, конечно, пугающее, но опасности оно не представляло. Оно не затягивало людей в губительные фантазии, как демон сновидений, не выпивало жизненные силы, как теневой лис, и не посылало странных сообщений на осенних листьях. Это был просто кин, играющий приятную мелодию без участия человека.

Старый монах отвернулся от Хиромасы и жестом подозвал одного из братьев.

— Уведи послушников по комнатам и отправь сообщение в город. Быстро. Расскажи начальнику городской управы, что тут случилось. Он разберется, что делать.

— Начальнику управы обязательно нужно знать о кине, в который вселился призрак? — спросил Хиромаса.

— Да. Городу надо подготовиться. — Монах развернулся, взгляд его был пустым и обреченным. — Если еще не поздно. Точно определить трудно, с последнего происшествия прошло много времени, и люди забывают о бдительности. Поскольку это несчастье случается очень редко, они мнят себя в безопасности... — монах беспомощно и жалобно вздохнул.

А вот теперь Хиромаса встревожился. Он бросил быстрый взгляд на Сэймэя, по-прежнему стоящего на пороге кладовой и слушающего музыку. Повернувшись к монаху, Хиромаса спросил:

— Что случается столь редко? Музыка?

— Убийства.

— Убийства? — повторил Хиромаса, не уверенный, что правильно расслышал. — Что за убийства?

Старый монах заметно подтянулся, стряхнув с себя уныние, и выпрямился.

— Это знак. Предзнаменование. Каждый раз, когда играет кин, умирают два человека из Куваны. Мужчина и женщина. Всегда один мужчина и одна женщина. Кин играет, чтобы предупредить город, но иногда мы слышим его песню слишком поздно. Порой я думаю, что нам и предназначено слышать это, когда уже слишком поздно.

Хиромаса сглотнул, по коже пробежали мурашки. Поток струнных звуков больше не казался чистым и сладким; теперь ему мерещилось, что он слышит в мелодии нечто темное, ощущает зло, затаившееся в каждой ноте.

— Эти убийства… как часто они случаются?

— В том-то и беда, — монах не отрывал взгляда от темноты, наползавшей из кладовой. — Последние убийства были совершены семнадцать лет назад. До этого времени убийства происходили с разницей в год, три года, шесть лет и четыре года. И это только на моей памяти. Помню, когда я был молодым послушником, старшие монахи рассказывали истории убийств, которые совершались со случайными перерывами, начиная еще со времен императора Сэйва.

— Но это же больше восьмидесяти лет назад! — Хиромаса вздрогнул и шагнул поближе к Сэймэю. — Наверняка эти убийства — дело рук демона.

— Или чем-то обозленной семьи, — произнес Сэймэй. — Обида, передаваемая от отца к сыну. Наследственная ненависть к городу.

Монах поджал губы.

— Это более утешительное предположение. Разговоры о демонах пугают послушников.

Сэймэй слегка улыбнулся, а Хиромаса посмотрел на монаха.

— А что, в убийствах нет никакой закономерности?

— Как я уже говорил, промежуток между убийствами разный, но способ одинаков. Есть и еще кое-что общее — убийства всегда случались в это время года.

— В пятом месяце? — спросил Сэймэй. Его безучастный тон был настолько напускным, что Хиромаса посмотрел на него с негодованием и подозрением.

— Перед началом дождей, — ответил монах. — Всегда перед началом дождей.

Трое мужчин погрузились в молчание, слушая музыку. Мелодия падала и взмывала, ноты звучали то печально, то оживленно и жизнерадостно. Эта песня была переполнена чувством, и мелодия тронула Хиромасу до глубины души. Очарованный ее нежными переливами, он ощущал ее скрытую силу, трепет и ритм. Строй песни казался знакомым и в то же время странным. Он внимательно слушал, а затем покачал головой.

— Не могу узнать эту мелодию.

— Я тоже. — Монах спрятал руки в рукава и поежился. — И никто не узнает. Даже мастера-музыканты.

— Она китайская, — Сэймэй полуприкрыл глаза, погружаясь в музыку, кружившую вокруг него. — Старая песня. Очень старая. Я почти забыл мотив.

— Как она называется? — спросил Хиромаса, и мгновение спустя эхом повторил вопрос монах.

Сэймэй не ответил.

Хиромаса вздохнул и переглянулся с монахом. Кивнув в сторону кладовой, он спросил:

— Этот кин… Кому он принадлежит?

Монах развел руками и пожал плечами.

— Никто не знает. Должна быть запись о пожертвовании, но она утеряна то ли при пожаре, то ли при наводнении, то ли насекомые сожрали. А теперь никто не может вспомнить, ни когда появился здесь кин, ни почему его отдали, ни в чью память его поднесли.

Музыка затихла, а затем возобновилась чередой долгих, вибрирующих аккордов с возрастающим напряжением. Она звучала как шум ливня по черепице, мерный, яростный ритм с резкими неистовыми нотами, что прорывались среди общего шума..

Хиромаса приложил руку к голове, пытаясь собраться с мыслями посреди этого шума.

— Кин неизвестного происхождения, способный предсказывать двойные убийства со случайными промежутками — скажи мне, брат, почему вы его не уничтожили?

Лицо монаха омрачилось.

— Мы пытались. Я потерял счет количеству попыток и способов, которыми мы пробовали избавиться от инструмента, но что бы мы ни делали, ничего не меняется. Мы снимали с него струны, но они снова появлялись на месте. Мы жгли его, но он не сгорал. Мы рубили его топорами, но он не ломался. Мы выносили его из святилища, бросали в овраг и закапывали. Мы даже привязывали к нему груз и топили в море, но он возвращается. Мы не можем от него избавиться.

Музыка замолкла.

— А, — произнес Сэймэй и шагнул в кладовую.

Испугавшись, Хиромаса бросил взгляд на монаха, который потряс головой и попятился, внезапно забормотав о делах, которые его ждут. Не желая оставлять Сэймэя один на один с инструментом, одержимым призраком, Хиромаса осторожно перешагнул через высокий порог и ступил в черноту. В носу защекотало от пыли и запаха старой бумаги и плесени, и он чихнул. Пошел в потемках на ощупь, налетел на что-то твердое и деревянное, споткнулся, запутавшись в полах одежды, и ушиб голень.

— Хиромаса, ну в самом-то деле! — раздался теплый и ласковый голос Сэймэя. — Ты прямо как вол в фарфоровой лавке!

— Не все из нас могут видеть в темноте, — проворчал Хиромаса.

Смех Сэймэя звучал гораздо мелодичнее, чем кин. Он открыл окно, распахивая ставни и позволяя ночи хлынуть внутрь. Столб слабого лунного света озарил его лицо и разлился по черному шелку накидки. У его ног молча лежал длинный изящный кин, его шелковые струны поскрипывали, как будто перенастраивались.

Хиромаса подошел ближе, охваченный внезапной тоской. Может быть, это было влияние призрачной музыки, а может — лунного света, который посеребрил кожу Сэймэя и резче выделил каждую тень. Одно невыносимое долгое мгновение Хиромаса боролся с мыслью, что он теряет Сэймэя, что тот уходит, скрывается за пеленой мирской суеты, отдаляясь навсегда.

— Сэймэй, — быстро и настойчиво проговорил Хиромаса, — Сэймэй, пожалуйста…

— Времена года меняются, — мягко, но непреклонно перебил его Сэймэй. Словно понимая страхи Хиромасы, он поднял голову и посмотрел на него в упор. — Не нужно беспокоиться, Хиромаса. Скоро придут дожди.

Хиромаса выдохнул, и принялся поправлять спадающее верхнее платье, чтобы восстановить душевное равновесие. Облегчение снова разбудило в нем желание поворчать.

— Ты здесь для того, чтобы отдохнуть, ты слышишь меня? Я запрещаю тебе ввязываться в это дело.

Брови Сэймэя выгнулись.

— Ты запрещаешь мне?

Хиромасу охватило смущение.

— Я вовсе не имел в виду… Сэймэй! Я выше тебя рангом! Хотя ты никогда не обращал ни малейшего внимания на ранги, но я выше тебя рангом, и поэтому ты должен принять мой совет, — я имею в виду, мой приказ, — а я настаиваю на том, чтобы ты использовал наше время здесь для восстановления сил и отдыха. Отдыха, Сэймэй, что означает не носиться, пытаясь разрешить восьмидесятилетнюю тайну убийств!

Сэймэй посмотрел на него.

— Я и не собирался носиться и что-то делать.

Хиромаса довольно кивнул.

— Хорошо.

— А вот ты… — пауза затянулась, а затем Сэймэй улыбнулся, и глаза его осветились лукавством. — Хиромаса, я хочу, чтобы завтра ты съездил в Кувану и порасспросил жителей насчет этих убийств.

— Но… — Хиромаса замялся с ответом, — что будешь делать ты?

— А как ты думаешь? — Сэймэй обошел кин и направился к двери. — Я устал и собираюсь спать.

* * *


Хиромаса вышел на свет утреннего солнца, хорошо отдохнувший, несмотря на полночное происшествие. Он глубоко вдохнул и с восторгом посмотрел вокруг — на пологий склон с желтеющей травой, на кустарник с широкими глянцевыми листьями, на густой лес. Воздух звенел от птичьего пения. Было так приятно, что он почти позабыл странную музыку кина, одержимого призраком, и рассказы старого монаха об убийствах.

Монастырские ворота с грохотом закрылись за ним, и он с весёлой улыбкой повернулся к своим спутникам, двум монахам с лицами такими же сдержанными и серыми, как и их одежды. Несмотря на то, что сам Хиромаса не придавал значения всяким церемониям, настоятель, преисполненный почтения к его высокому положению, приставил к нему этих монахов — в качестве свиты и проводников по окрестностям Куваны.

Для поездки в город утро было просто восхитительным. Хиромаса намеревался одолжить или нанять воловью повозку или хотя бы паланкин, чтобы доставить Сэймэя в Хэйан-кё с удобствами — и это была единственная причина, ради которой он отправился в Кувану, говорил он себе. Невзирая на просьбу Сэймэя прошлой ночью, Хиромаса собирался ехать в город вовсе не за тем, чтобы приставать ко всем с расспросами об убийствах. К тому же могло статься, что вообще никаких убийств не было, раз старый монах отправил горожанам письмо с предупреждением, так что Хиромаса решил, что нет смысла совать нос в дела, которые совершенно не требуют его вмешательства.

Но даже если бы это дело и требовало его вмешательства, Хиромаса не хотел, чтобы сюда втягивали и Сэймэя. Хотя уже было начало часа Змеи, когда он уходил, Сэймэй еще спал, так и закутанный в его придворную накидку. Хиромаса проснулся часом раньше и глупо потратил уйму времени, разглядывая спящего Сэймэя. К его огорчению, казалось, что Сэймэй находил отдохновение только во сне. Просыпаясь, Сэймэй выглядел бледным и изнуренным, длинные следы от яда теневого лиса исчезали очень медленно и все еще причиняли ему боль. И еще — было что-то темное во взгляде Сэймэя, что-то настораживающее и пугающее в том, как он смотрел на Хиромасу, и это больше всего заставляло Хиромасу отчаянно пытаться исправить положение и защитить Сэймэя.

Хиромаса вскочил на свою почтовую лошадь и выпрямился, устраиваясь в седле. Во всех этих неприятностях он винил себя. Если бы только его родственник Фудзивара-но Кинто не упомянул о странном происшествии, омрачившем его возвращение домой из Суруги, Хиромаса не уговорил бы Сэймэя расследовать это дело. Не то, чтобы Сэймэя требовалось долго уговаривать, чтобы покинуть столицу, однако за то, во что превратилось путешествие, начинавшееся как приятная неторопливая прогулка по восточной дороге, Хиромаса принимал всю ответственность на себя. Сэймэй не раз говорил ему, что Хиромаса ни в чем не виноват, но это все равно не давало ему покоя.

Мало того — помимо беспокойства о здоровье Сэймэя, его еще терзало странное отчуждение, возникшее между ними в Суномате. В ту ночь в усадьбе господина Масакадо, когда Сэймэй спас его от трех голодных призраков, Хиромаса узнал, что слухи о происхождении Сэймэя были правдой. Это откровение причинило ему боль, но, казалось, Сэймэю было еще больнее, ибо с тех пор он избегал прикосновений Хиромасы и сторонился даже самых невинных знаков внимания. Хиромаса хотел сказать ему, что все это не имеет никакого значения, но Сэймэй отказывался от любых разговоров на эту тему.

Решительно приказав себе не омрачать настроение такими мыслями, Хиромаса отбросил тревоги и послал коня вскачь. Монахи на своих нанятых лошадях потрусили следом, стараясь не отставать. Было слишком рано и солнце еще не жарило в полную силу, с моря доносился нежный ветерок. Вспорхнул голубь, белый на фоне синевы, встал на крыло и улетел прочь. Впереди в кустах чирикали воробьи и скакали с ветки на ветку. Еще одна сидевшая на дереве птица с черными полосками по глазкам и серо-коричневым тельцем дернула хвостом и внимательно посмотрела на Хиромасу, а затем издала пронзительный тревожный крик, испугавший воробьев.

Монахи нагнали Хиромасу, бросая опасливые взгляды на траву и кусты вдоль дороги. Хиромаса почувствовал, что его хорошее настроение начинает портиться.

— Не волнуйтесь, — сказал он, пытаясь подбодрить своих попутчиков. — Уверен, мы в достаточной безопасности. Убийца забирает жизни только одного мужчины и одной женщины, так что нам нет нужды беспокоиться.

— Как скажете, господин.

Голоса монахов прозвучали печально, и Хиромаса вдруг осознал — чтобы успокоить их, он мог бы подобрать более сочувственные слова. Конечно, эти люди беспокоились, не столько за себя, сколько за своих родных, живущих в городе. Он попробовал снова, перейдя на спокойный рассудительный тон:

— Если бы убийца нанес удар прошлой ночью, настоятель монастыря уже получил бы известия об этом. С последнего происшествия минуло семнадцать лет. Может быть, убийца и сам уже умер. Причин для страха нет. Отсутствие новостей это еще не плохие новости.

Ответом на эти слова было молчание. Хиромаса бросил взгляд на своих попутчиков и увидел их непроницаемые лица. Раздраженный таким разговором, он не стал его продолжать, сменил тему и принялся расспрашивать о Куване. Они с Сэймэем проезжали ее, но не стали останавливаться, и Хиромаса понятия не имел, чем живет этот город.

При смене предмета беседы один из монахов просветлел лицом.

— Кувана славится своими моллюсками, господин, и жирными, сочными карпами. Самые изысканные дары моря, какие вы только можете вкусить на всем Токайдо. У моего двоюродного брата есть трактир в городе. Возможно… — под взглядом Хиромасы он запнулся и покраснел. — Прошу простить мою наглость, господин, но тушеная рыба моего брата знаменита в этих краях.

Хиромаса широко улыбнулся.

— Тогда я должен ее попробовать. Как только я завершу дела в городе, отведи меня в трактир твоего брата.

Настроение у всех снова поднялось, и остаток пути промелькнул быстро в приятных разговорах о разновидностях рыб и лучших способах их приготовления. Хиромаса поддерживал беседу, пока они не достигли ворот Куваны. Проезжая по главной улице, он с интересом смотрел по сторонам. К устью реки и к прибрежным кварталам спускались дороги и тропинки, на пристани царила суматоха. На якорях стояли большие и малые корабли с цветастыми яркими флагами. На главной улице торговцы суетились у своих прилавков, а коробейники и разносчики еды бродили туда-сюда, громко нахваливая свои товары. По дороге медленно катились повозки, и вонь от волов и лошадей примешивалась к разносящемуся повсюду запаху жареной рыбы.

С виду все это выглядело, как самый обычный день, но Хиромаса всегда гордился своим умением смотреть вглубь вещей. Он замечал, как люди ходят здесь с опущенными плечами и бегающими глазами, как женщины сбиваются в стайки и перешептываются, прикрывая рты руками, как мужчины провожают его взглядами, полными неприкрытого подозрения. Над городом висела аура страха, и сердце Хиромасы сжалось.

Его сопровождающие поехали впереди, объявляя:

— Дорогу господину Минамото-но Хиромасе! Дорогу! — и вскоре вокруг них собралась целая толпа людей, что глазели на Хиромасу и тихонько переговаривались между собой. Такое внимание было необычно, но ничем не угрожало. Зеваки казались просто любопытными и шли за его лошадью, не отставая. Однако люди все прибывали, и вскоре толпа так разрослась, что Хиромасе пришлось остановиться — он боялся, что какой-нибудь ребенок может попасть под копыта. Но тут кто-то взял его лошадь под уздцы и повел к самой большой лавке, возвышавшейся над главной улицей.

Монахи спешились. Хиромаса заколебался, но последовал их примеру. Толпа отступила на уважительное расстояние. Смущенный, Хиромаса повернулся к своим сопровождающим.

— Что случилось? Почему я здесь?

— Вы здесь потому, что нам нужна ваша помощь, — из глубины лавки выступил торговец. Он был одет в дорогие шелка и надушен так, что у Хиромасы притупилось обоняние. Торговец стоял, уперев руки в бедра и воинственно выставив подбородок. —Входите, мой господин, и мы поговорим.

Хиромаса привык к тому, что Сэймэй обычно не придавал значения рангам, но даже его рассердило самомнение этого человека, полагающего, что он вправе указывать аристократу. Лишь расположившись в лавке, перед столиком с солеными закусками и чашей прекрасного вина, Хиромаса понял, что под вызывающим поведением торговца скрывалась отчаянная тревога. Еще он понял, что причиной резкого запаха, исходящего от торговца, было не то, что тот безбожно надушился, а то, что это была лавка специй и благовоний. Ее кладовые были битком набиты всевозможными приправами и ингредиентами для составления ароматов, от свежего имбиря и истертых в порошок морских ушек до гвоздики и алойного дерева.

Торговец сел напротив Хиромасы, сцепив руки в замок на коленях. Было совершенно ясно, что он с трудом сдерживался, чтобы не начать говорить о крайне важном для него деле, однако у торговца хватило смирения, чтобы сначала спросить о деле Хиромасы.

— Прошу простить мне, что я подкараулил вас и ваших сопровождающих, мой господин. Какими бы ни были ваши дела в нашем городе, я сделаю все, что в моих силах, чтобы услужить вам. Только скажите, чем я могу быть вам полезен.

Хиромаса сделал глоток вина.

— Я хотел бы нанять воловью повозку, чтобы она отвезла меня и моего товарища в Хэйан-кё.

— Пожалуйста, воспользуйтесь моей повозкой, — поклонился торговец, с трудом расцепив руки, чтобы прижать их к полу. Пальцы его дрожали. — Она хорошо оборудована и удобна, и у меня есть связи по всему Токайдо, они снабдят вас свежими волами. Я так же отправлю с вами слуг, люди вашего положения не должны путешествовать без надлежащей свиты…

Хиромаса поморщил нос и сделал еще один глоток вина.

— Взамен я прошу только об одном, — торговец выпрямился и посмотрел прямо на Хиромасу. — Исчезла моя вторая жена. Прошу вас, используйте свои возможности и влияние, чтобы расследовать ее исчезновение, мой господин.

Пораженный просьбой, Хиромаса отставил чашу с вином. Он полагал, что просьба будет связана с убийствами, но это было нечто иное. Он считал себя мастером в решении вопросов, связанных с женщинами. Такую задачку решить будет несложно, и даже лучше, что ему не понадобится беспокоить этим Сэймэя.

— Расскажите мне подробнее.

Торговец несколько расслабился.

— Это случилось прошлой ночью. Жемчужина, — это моя вторая жена, — обычно отправляется спать в то же время, что и моя первая жена. Они как сестры, ни одного плохого слова между ними никогда не было, но прошлой ночью моя первая жена пришла и сказала, что Жемчужина надела шляпу и накидку и в час Свиньи покинула дом. Жена спросила ее, куда она идет и зачем, но Жемчужина даже не стала говорить с ней, просто оттолкнула с пути, будто была совсем чужой.

Хиромаса огляделся и наконец увидел женщину, которая принесла еду и напитки. Первая жена, догадался он, изучая ее полную фигуру и сильно накрашенное лицо. Наверняка Жемчужина была молода и красива, и Хиромаса задумался, а не могло ли исчезновение второй жены быть из ревности подстроено первой?

— Я оповестил слуг, и мы отправились на поиски Жемчужины. Поначалу я думал, что, возможно, она получила письмо с просьбой о помощи от родственника или подруги в городе, но Жемчужина никогда бы не покинула дом без спросу, и уж конечно не стала бы ходить по городу без сопровождения. Мы живем в приличном районе, но Кувана —портовый город, и моряки… невоздержанны, когда сходят на берег. — Торговец нахмурился и уставился на свои сцепленные руки. — Женщины из приличных семей знают, что лучше не гулять в одиночестве.

— И вы не нашли ее следов? — поторопил его Хиромаса.

— Ни одного. Ничего, что могло бы подсказать, куда она ушла. А этим утром, сразу после рассвета, мой друг — он владеет пятью кораблями здесь, в порту, — пришел и сказал, что пропал один из его моряков. Это было странно, моряк был хорошим человеком, его уважали товарищи, и мой друг ему доверял. Моряк должен был идти в плаванье на одном из кораблей, ему хорошо платили, у него была жена и ребенок в деревне неподалеку. У него не было причин пропадать, и он так же прошлой ночью просто вышел из трактира в час Свиньи. Друзья пошли его искать, но так и не нашли.

Хиромаса протянул руку за вином и сделал большой глоток, пытаясь привести мысли в порядок. Он колебался, стоит ли произносить вслух очевидные вещи, тем более что половина города стояла у лавки, глядя на них и слушая их разговор. Когда избегать ответа стало уже неловко, он деликатно проговорил:

— Моряк и Жемчужина оба пропали в течение часа Свиньи. Определенно здесь есть некая связь.

Торговец недоверчиво посмотрел на него.

— Конечно, здесь есть связь!

— Что ж… — Хиромасе от неловкости не хотелось озвучивать свое мнение. — Вы знаете вашу жену. Может быть, вы поделитесь со мной мыслями на этот счет?

— Это же очевидно, — торговец ударил кулаками по коленям. — Они оба были схвачены убийцей. Из монастыря пришло сообщение — на всех улицах кричали, что одержимый призраком кин снова заиграл. Последний раз такое случалось семнадцать лет назад, но мы не забыли. Мы знаем, что случается, когда кин начинает играть. Мужчина и женщина пропадают из своих семей, и их убивают. И на этот раз ублюдок схватил мою Жемчужину!

Хиромаса отпрянул, потрясенный яростью в голосе торговца.

— Значит, вы не думаете, что здесь имел место сговор — что ваша жена и тот моряк просто сбежали вместе?

Торговец выглядел ошеломленным, будто такая мысль ему даже в голову не приходила.

— Она бы никогда… Жемчужина ничего подобного не хотела. Она любила меня. Мы были счастливы, все вместе. У нее не было причин сбегать с моряком. К тому же, у него была своя семья.

Хиромаса благоразумно решил больше не касаться в расспросах этой темы.

— Вы сообщили начальнику управы?

— Утром, — ответил торговец, — как только я услышал о моряке. Начальник немедленно отправился на поиски, но до сих пор не вернулся.

Толпа снаружи тревожно заволновалась. Поднялся шум, но вскоре затих. Странно, но Хиромаса почувствовал дрожь.

— Вы сказали, что услышали о моряке от вашего друга на рассвете.

— В середине часа Тигра, — кивнул торговец.

— Четыре часа назад, — пробормотал Хиромаса.

— Он должен был уже их найти, — торговец сжал кулаки, вцепившись в подол и комкая шелк в пальцах. Его первая жена тихо, но горько плакала в рукава, укрывшись в дальнем углу.

— Если их убили, начальник управы должен был уже найти их, — продолжил торговец срывающимся голосом. — Я помню, как это было в последний раз. Обычно остается след... кровь и обрывки одежды... по ним нетрудно найти место. Он уже должен был вернуться. Должен был прийти сюда, чтобы сказать о худшем. Но он задерживается. Может быть, убийца прикончил и начальника управы? Может быть, они все мертвы…

Хладнокровие торговца быстро таяло. Хиромаса понятия не имел, как утешить человека в таком состоянии, и спросил первое, что пришло на ум:

— Если вы уверены, что ваша жена уже мертва, чего вы хотите от меня?

Торговец яростно вытер глаза.

— Вы — благородный господин. Аристократ высокого ранга. Наш начальник управы делает все от него зависящее, но это ему неподвластно. Мы умоляли нашего высокочтимого губернатора помочь нам, но он ни разу даже не посетил провинцию, не говоря уже о том, чтобы приехать в Кувану. Мы требуем правосудия, господин Хиромаса — правосудия из столицы. Если бы вы смогли расследовать это дело, мы были бы вам вечно благодарны. Мы понимаем, что вы не обязаны разбираться с нашими провинциальными делами, но умоляем вас — мы в полном отчаянии. Надо положить этому конец. Мы много лет ждали кого-нибудь из столицы, кто выслушал бы нас и помог. Мы больше не можем жить в страхе.

Толпа снаружи согласно загудела, со всех сторон раздались крики: "Правосудия из столицы! Помогите нам, господин Хиромаса!"

Хиромаса заколебался, охваченный противоречивыми чувствами. Нынешний губернатор Овари был ему знаком — этот человек куда больше интересовался коллекционированием китайской живописи, чем заботился о нуждах людей, которые номинально находились под его руководством. Губернатор никогда не утруждал себя поездками за пределы Хэйан-кё и уж точно и пальцем не пошевелил бы ради помощи жителям Куваны. Но даже если дело обстояло так, Хиромаса не был уверен, что ему стоит ввязываться в эту историю. Пытаясь возразить, он сказал:

— Я не уверен, что имею право расследовать настолько серьезное происшествие…

— Вы прибыли сюда с Абэ-но Сэймэем, — торговец наклонился вперед, его лицо пылало верой. — Мастерство господина Сэймэя в раскрытии таинственных происшествий и изгнании демонов не знает себе равных. Если вы не поможете нам, возможно, поможет он.

Хиромаса втянул воздух, понимая, что его обыграли. Он так не хотел, чтобы все эти неприятности касались Сэймэя! И без того было достаточно плохо, что прошлой ночью Сэймэй проявил интерес к убийствам. Хиромаса нисколько не сомневался, что Сэймэй непременно возьмется за решение этой загадки, если горожане обратятся к нему напрямую, и поставит под угрозу свое выздоровление. А Хиромаса был решительно настроен не допустить этого.

Был только один способ решить проблему. Он поднялся на ноги, бросил взгляд на замершую в ожидании толпу и снова посмотрел на торговца.

— Я согласен. Я помогу вам. Клянусь, что найду убийцу и свершу над ним правосудие.

* * *


Хотя утренние события не до конца отбили у Хиромасы аппетит, однако прекрасную тушеную рыбу, приготовленную двоюродным братом его проводника оценить по достоинству он не смог. Его голова была слишком занята думами, чтобы наслаждаться пищей, и он возвращался обратно в монастырь, испытывая лишь неприятную тяжесть в желудке. Он не обращал внимания на попытки монахов завязать разговор и сердито смотрел на птиц, которые так радовали его по пути в Кувану.

Его настроение ничуть не улучшилось и оттого, что по возвращении в монастырь он услышал нежные ноты кина, падающие в полуденный воздух. Его сопровождающие побледнели и поспешно удалились, объяснив, что им нужно позаботиться о лошадях. Хиромаса в одиночестве стоял посреди двора и слушал музыку, жалея о том, что съел те две миски тушеной рыбы.

Он осознал, что кин играет совсем не то, что прошлой ночью. Мелодия звучала еще нежнее, еще трогательнее, и Хиромаса снова не узнал ее. Он пошел на звук к маленькой кладовой и обнаружил, что дверь закрыта. Он подкрался к высокому порогу, толкнул дверь и заглянул в приоткрывшуюся щель.

— Сэймэй, — пробормотал он и распахнул дверь. Вошел внутрь и подождал, пока его глаза привыкнут к полумраку после яркого дневного света. Теперь он увидел то, что не заметил прошлой ночью — части старой разбитой мебели, хранившейся в беспорядке, груды ящиков, сломанные вещи, которые Хиромаса даже не смог опознать, и кучи старинных рваных свитков, несших на себе следы повреждения от воды, огня и насекомых.

Рядом с раскрытым окном на коленях сидел Сэймэй, не обращая внимания на пятна грязи, испачкавшие его ослепительно-белый каригину и хакама весеннего нежно-зеленого цвета. На коленях у него лежал кин, крученые шелковые струны белели на фоне темного дерева. Сэймэй наигрывал на нем, а из стоявшей рядом круглой серебряной курильницы вился голубой ароматный дымок.

Хиромаса смотрел, как Сэймэй извлекает мелодию из инструмента. Он и раньше видел, как Сэймэй играет на кото, дома или при дворе, но на этот раз это выглядело более личным исполнением. Склонив голову над инструментом, Сэймэй играл с необычной страстью, на его щеках горел румянец, губы были приоткрыты, глаза наполовину смежились — он был всецело поглощен музыкой. Несколько прядей волос выпали из-под лакированной шапки, чуть затенив лицо. Он выглядел таким изящным, таким желанным, что у Хиромасы перехватило дыхание от внезапно нахлынувшей тоски.

Сэймэй извлек череду протяжных аккордов, звук растекся волнами, взлетая и угасая по мановению пальцев, скользящих по струнам. Хиромаса с дрожью вспомнил, как Сэймэй берег ногти на правой руке, сохраняя их длинными и острыми, чтобы играть на кото. Хиромаса, как никто другой, знал остроту этих ногтей. В этот момент желание было неуместным, и Хиромаса сосредоточился на музыке. Он внимательно слушал и с удовлетворением заметил, что за исключением нескольких смазанных нот, рана, нанесенная теневым лисом, не оказала никакого пагубного влияния на игру Сэймэя.

Мелодия завершилась, последние звуки затихли. Сэймэй сидел и в оцепенении смотрел на кин.

Хиромаса тихонько кашлянул, чтобы обозначить свое присутствие, и, когда Сэймэй поднял взгляд, сказал:

— Это было великолепно. Твое сочинение?

Лицо Сэймэя снова залилось свежим румянцем.

— Нет.

— Китайская мелодия? — Хиромаса осторожно приблизился, не в силах отделаться от ощущения, что вторгается в личное уединение.

Сэймэй приглушил струны правой ладонью.

— Расскажи мне о своей поездке в Кувану.

Резкий тон вопроса заставил Хиромасу замолчать. Он сглотнул болезненный комок и не стал подходить ближе. Вместо этого он шагнул к деревянному коробу с перекошенной крышкой. Чтобы хоть чем-то себя отвлечь, он сдвинул крышку и обнаружил, что в коробе хранились десятки глиняных амулетов, на которых были нанесены непонятные символы. Стараясь говорить равнодушно, Хиромаса поведал о событиях этого утра в городе. Рассказывая, он перебирал амулеты в коробе, вынимая их и собирая в ладонь свободной руки.

Он как раз дошел до той части повествования, где он вкушал целых две порции тушеной рыбы, когда Сэймэй перебил его.

— Хиромаса, — Сэймэй выпрямился и отложил кин в сторону. Он улыбался со сдержанным весельем. — На самом деле тебе не стоит трогать эти амулеты.

— Это почему?

— Это людские молитвы. Прикасаясь к ним, ты берешь на себя ответственность за их исполнение, а ты не бог.

— Ой! — Хиромаса с трепетом уставился на пригоршню амулетов, которую успел вытащить из короба. — Я лучше положу их обратно.

— Да, это лучше всего. — Легкая усмешка все еще играла на лице Сэймэя. — Я дам тебе заклинание, чтобы снять с тебя тяжесть ожидания просящих, которую ты взял на себя, как только прикоснулся к ним.

Ссыпав амулеты обратно в короб, Хиромаса помолчал, но затем поднял взгляд.

— А это не навредит?

— Когда такое бывало, чтобы моя магия причиняла тебе вред? — оскорбился Сэймэй.

— Не мне, — поспешно ответил Хиромаса. — Тем, кто вознес эти молитвы. Шансы на их исполнение не уменьшатся из-за того, что я потрогал их?

— Нет, — Сэймэй мягко улыбнулся и устало вздохнул. — Просто следи за тем, к чему прикасаешься.

Между ними повисло молчание. Хиромаса с сомнением посмотрел на амулеты. Он никогда не мог определить точно, шутит ли Сэймэй или говорит серьезно, но на этот раз, казалось, Сэймэй был вполне серьезен. И все же Хиромаса не мог отделаться от чувства, что, возможно, они говорили о разных вещах, и Сэймэй имел в виду совсем другое. Он ненавидел, когда Сэймэй так поступал. Это заставляло его чувствовать себя глупо, и хотя обычно ему было плевать на это, выглядеть глупо перед Сэймэем ему не хотелось.

— Так что… — Сэймэй несколько неловко нарушил молчание. — Торговец специями попросил тебя расследовать убийства.

— Да, — Хиромаса накрыл короб крышкой и облокотился на него. — Я разговаривал с людьми в городе. Все очень напуганы. Старожилы еще помнят времена, когда убийства случались чаще — через год, три года, шесть лет, как монах и говорил нам прошлой ночью. После перерыва в семнадцать лет горожане надеялись, что убийца уехал или умер.

Сэймэй поднял курильницу и принялся изучать тлеющий уголек благовония через филигранную вязь. Казалось, жар нисколько не беспокоил его. Сэймэй что-то пробормотал, и уголек погас и остыл.

— И они подозревают, что это демон.

— Ну, учитывая, что все убийства начинаются с игры одержимого призраком кин, это разумное предположение, — Хиромаса постарался удержаться от сарказма в голосе. — Ты когда-нибудь раньше сталкивался с чем-то подобным?

— Даже если бы и сталкивался, это мало чем помогло бы тебе, — Сэймэй катнул курильницу по полу и проследил взглядом, как она исчезла в тени. — Поведение демонов трудно предсказать. Тщательно изучив повадки демона, можно установить его природу, но чтобы по-настоящему понять его, надо определить, что им движет.

Хиромаса фыркнул.

— Я не хочу понимать его. Так же как и жители Куваны. Они хотят предать убийцу правосудию, если это человек, и уничтожить, если это демон.

Сэймэй продолжал смотреть в утопавший в тени угол кладовой. А затем мягко произнес:

— Нельзя уничтожать что-то лишь потому, что ты этого не понимаешь.

— Это зло! Оно изводит Кувану более восьми десятков лет, крадет ни в чем не повинных мужчин и женщин и убивает их без разбора! — В голосе Хиромасы прорвалось негодование, он вскочил, оттолкнув короб, и принялся мерить шагами кладовую среди сломанной мебели и свисающих свитков. — Я думаю, самое худшее в этом деле — это беспорядочность, с которой убийца выбирает своих жертв, и случайный выбор места, где он совершает свои отвратительные преступления!

Сэймэй взглянул на кин с задумчивым выражением на лице:

— Не случайный выбор. Не совсем.

— Что? — уставился на него Хиромаса.

— В убийствах есть закономерность, — Сэймэй снова положил кин на колени и погладил темное дерево. — То, что ты называешь произвольным выбором, на самом деле имеет хорошо продуманный смысл.

— И что же это?

— Я не знаю, — Сэймэй улыбнулся, признавая свое бессилие. — Однако я знаю, что промежутки между убийствами имеют важное значение.

— Сэймэй, — Хиромаса оборвал сам себя. Он глубоко вздохнул, чувствуя раздражение от этого разговора и от невыполнимой роли, навязанной ему жителями Куваны. У него не было никакой возможности распутать сложный случай с убийствами, особенно если в нем были замешаны демоны. Не хотелось втягивать Сэймэя в это сомнительное дельце, но Хиромаса прекрасно понимал, что все разрешилось бы гораздо быстрее, если бы они работали вместе. Приняв самый виноватый вид, он спросил:

— Ты поможешь мне?

— Нет.

— Нет?! — пораженный Хиромаса обернулся так быстро, что смел рукавом целую кучу свитков, и они покатились по полу. Он присел, чтобы собрать их. — Что ты имеешь в виду, говоря "нет"?

Сэймэй настраивал кин, подкручивая нефритовые колки.

— Прошлой ночью ты ясно дал мне понять, чтобы я не вмешивался. Не носился, пытаясь разгадать восьмидесятилетнюю тайну убийств, как ты сказал. Мне нужно отдыхать и восстанавливать силы. Этим я и занимаюсь. Я отдыхаю.

Хиромаса сбросил охапку подобранных свитков обратно на пол. Выпрямившись, он отряхнул накидку от пыли и прищурился, подозревая какой-то подвох.

— Ты мог бы мне помочь хотя бы советом.

— Мог бы, — Сэймэй взял ноту, наклонив голову на бок и слушая, затем подтянул один из колков. — Ты сам можешь разгадать эту загадку, Хиромаса.

— Могу?

Сэймэй посмотрел на него с мягкой улыбкой.

— Да. Тебе это будет полезно.

— Отвлечение, — проворчал Хиромаса.

— Тебе нужно отвлечься? — Сэймэй наклонился над инструментом, расставив пальцы и касаясь ими струн. — Я останусь здесь и буду медитировать.

— Играя на одержимом призраками кото?

Короткий журчащий перебор струн нарушил тишину.

— Мне нужно кое-что обдумать, — Сэймэй взял несколько аккордов, заставляя инструмент стенать, и затем оборвал игру печальной нотой. — Разгадай загадку, и все будет хорошо.

— А если мне понадобится твоя помощь? — снова спросил Хиромаса. Неуверенность давила тяжестью на плечи, а в груди начала разливаться паника.

— Тогда ты ее получишь, — Сэймэй взглянул на него снизу вверх, его глаза горели, но взгляд был нежным. — Ты хороший человек, Хиромаса. Верь в свои силы.

— Верно, — Хиромаса подождал еще мгновение, надеясь на большее, но Сэймэй склонился к инструменту и начал играть. Когда мелодия разнеслась по гулкому пространству кладовой, Хиромаса вышел. Он почти чувствовал, как сомнения следуют за ним по пятам во внутренний двор.